Зима пришла

Конная процессия быстро двигалась по Волчьему лесу в некотором удалении от Винтерфелла. Время подходило к обеду, — утренняя охота явно удалась. Давно уже Джон не чувствовал себя настолько свободно и азартно; когда другие всадники уже устали и, позволив лошадям самим задавать темп, стали отставать, он всё ещё был полон сил, несмотря на то, что ни разу не сомкнул глаз за ночь. Призрак, чувствуя настроение хозяина или же повинуясь охотничьим инстинктам дикого зверя, шалея от запаха дичи и крови, до последнего преследовал раненного лося. Вцепившись смертельной победной хваткой в его глотку, он дал понять, что охота окончена — несколько движений, и, безумно вращая глазами, лось повалился на снег, издавая страшные булькающие хрипы из самого горла, окрасив снег вокруг брызгами алой крови из разодранной шеи. Зрелище было впечатляющим. Джон первый подъехал к туше животного и спешился. Глаза его возбужденно блестели, когда он глядел на своего питомца, выказывая удовлетворение сегодняшним утром и охотничьими повадками Призрака. В воздухе повисло густое сладковатое марево — остывающая туша лося будто дымилась, от окровавленной морды волка валил пар. Он сверкнул на хозяина красными безмолвными глазами и подошёл. Джон снял перчатки и, выражая свою похвалу, несколько раз погладил его по морде, за ушами, по загривку. Его руки тоже опачкались кровью, однако, похоже, это совсем не занимало его. На его лице, хотя оно и оставалось непроницаемым, как обычно, теперь можно было заметить тень удовольствия, — очевидно, он был рад удачной охоте, однако мысли, в тот момент занимавшие его, были направлены внутрь себя, сосредоточены где-то глубоко на чём-то подвластном только ему. В таком расположении духа его застал подъехавший на лошади Мизинец. — На диво удачная охота, ваше величество, не так ли? Ваш волк завершил всё безупречно, — сверкнув хищной улыбкой, он продолжил: — Откройте мне ваш секрет, милорд, как вам удалось так его выдрессировать? — Бейлиш, который за каким-то чёртом поехал на охоту, наконец, поровнял свою лошадь с тушей лося. Он брезгливо оглядывал её. Молодая пегая кобыла под ним, как будто читая мысли всадника, беспокойно топталась на одном месте, разрывая снег копытами, и, раздувая ноздри от едкого сладковатого запаха крови, фыркала. Джон ненавидел его и не понимал, зачем Мизинец вызвался поехать с ними этим утром, но знал наверняка, что ничего хорошего это не сулило. Он обернулся, чувствуя на себе неприятный взгляд холодных металлических глаз. — Призрак — это я, — ответил он просто, однако, пожалуй, чересчур резко. — Он делает то, чего я от него хочу, безо всякой указки, — он непроизвольно изогнул губы в ироничной ухмылке, его слова даже прозвучали зловеще, по крайней мере, должно быть, для Бейлиша. — Волк — это вы, однако вы — не волк, не так ли, милорд? — Бейлиш учтиво улыбнулся, прекрасно зная, какой эффект должно произвести его колкое замечание. Джон, оставив его без ответа, даже не повернул к нему головы. Сегодня всё складывалось слишком удачно, для того чтобы такая мелочь могла хоть сколько-нибудь испортить его настроение. — Прошу прощения, милорд, — продолжал Бейлиш; он так так и не спешился, видимо, считая, что может оступиться или не желая находиться в непосредственной близости к волку. — Я вижу, вы, очевидно, по неосторожности, опачкали свою руку, — Джон молча взглянул на окровавленные пальцы. — Позвольте вам помочь, — он протянул ему шелковый вышитый платок, что было не очень уместно на охоте, — видите ли, — сказал Бейлиш, будто извиняясь, — я везде ношу его с собой, ненавижу, когда руки грязные, — он всё ещё улыбался. Джон, хотя и нехотя, принял платок из его рук, и, разворачивая его, замер. В уголках серебряной нитью был вышит лютоволк. Ювелирная работа. И он, без сомнения, знал, чьей руке она принадлежала. Он замер на несколько секунд, но затем всё же тщательно вытер руки. — Ваша преданность дому Старков так похвальна, — Джон старался говорить медленно и спокойно, чтобы ничто не выдало его волнение. — Вы теперь даже украшаете свои платки монограммой моего дома? Мизинец улыбнулся. «Его улыбка ранит не меньше, чем нож под ребром», — подумал Джон. — Отнюдь, милорд, эмблема Старков, — он подчеркнул эту фразу таким образом, чтобы напомнить Джону, что он не Старк, — на этой занятной вещице — вовсе не моя прихоть. Мне подарила его ваша сестра. Не так давно. По всей видимости, Бейлиш хотел добиться своими словами определенного эффекта, и ему это удалось. На минуту Джону показалось, что почву выбили из-под его ног. Как могла Санса подарить этому мерзавцу такую вещь? Такую кропотливую, такую личную, такую интимную? Он почувствовал какую-то болезненную неуверенность, словно всё, что с ним произошло в течение последних недель, и, особенно, этой ночью, было какой-то злой шуткой, всего лишь его собственной больной извращённой фантазией. На смену этому чувству тут же пришёл гнев, а с ним апатия и разочарование. Всё стало ему не мило. Этот лес, эта чёртова охота, эти люди, хохочущий вдалеке Тормунд, молчаливый сир Давос, даже Призрак, безмолвно уставившийся на него своими кровавыми глазами, стали ему скучны и противны. Ему, ещё минуту назад счастливому и полному жизни, теперь, сию же минуту, захотелось оказаться дома, в жарко натопленной комнате, скинуть с себя все эти пропахшие насквозь кровью и конским потом вещи и залезть в ванну с головой, смывая весь этот день, всю эту грязь, все воспоминания. «Мне Санса не дарила платков, — думал Джон с досадой и разочарованием — Конечно, наверняка это всё снова какая-то мерзкая выходка Мизинца, иначе просто не может быть», — он почти уговаривал себя. Иногда Санса что-то шила и для него, но ничего особенного, только такие вещи, которые обычные сёстры дарят своим обычным братьям. Ничего личного. Джон еще немного повертел платок в руках, затем, скомкав, сунул куда-то под плащ и вскочил на лошадь. — Не хочу, чтобы вы запачкали свои руки, милорд — сухо произнёс он, глядя на Бейлиша. — Боюсь, он теперь слишком грязен для вас. Он развернулся в седле, и, велев расположившимся поблизости людям доставить тушу лося в Винтерфелл, пришпорил лошадь, удаляясь в сторону замка так быстро, насколько это только позволял снег. Как и ожидалось, он вернулся раньше всех, — часть отряда следовала за ним, однако не поспевала, другая часть была ещё в лесу и собиралась вернуться только к закату. Он въехал в западные ворота замка, и, минуя внутренний двор, спешился у конюшни. Призрак, всё время следовавший за ним, напугал лошадей, которые, почуяв запах крови и дикого зверя, беспокойно заржали и заметались в стойлах, вызвав переполох. Первой мыслью Джона было пойти к ней. Отдать ей этот треклятый платок, потребовать объяснений. «А что, если она еще спит? — пришло ему в голову, и он замедлил шаг, подходя к Великому Замку. — Чего ради её беспокоить? Из-за твоих глупых фантазий?» — он остановился у входа в замешательстве. «Конечно, лучше всего не являться к ней в таком виде, а сперва привести себя в порядок», — думал он, однако, платок, который он держал при себе, прожигал в нём дыру. «А, к чёрту всё! Пойду к ней!» — решил он и быстрым шагом направился по направлению к её покоям. Он постучал, и, не дожидаясь, пока она его впустит, распахнул двери сам, совершенно забывая о всякой осторожности. Санса сидела у окна, как всегда, за вышивкой; всё то же простое платье, те же распущенные волосы. Она тепло улыбнулась и встала навстречу к нему, когда он вошёл и запер дверь, но, когда она увидела его возбуждение, её улыбка сменилась обеспокоенностью. — Джон, всё хорошо? — она подошла к нему ближе, но вместо приветствий он торопливо притянул её голову к себе и с жаром поцеловал. Его глаза лихорадочно блестели. Покопавшись с полминуты, он вытащил платок и отдал ей. — О Боже! — Санса вскрикнула, вздёрнув руки. — Ты ранен?! — Нет, — он совсем забыл, что на платке была кровь. — Нет, всё хорошо, это не моя кровь, — хрипло сказал он. Ему стало лестно от того, что она так трогательно разволновалась из-за него, но он решил не поддаваться этому чувству и выяснить всё до конца. — Ты узнаёшь этот платок? Санса, быстро взглянув на него, кивнула. — Да, я знаю чей он, — тихо сказала она, затем сверкнула на него изумленными глазами, блестящими от влаги. — Ты… убил его? — спросила она шёпотом, то ли испуганно, то ли радостно. Джон явно не ожидал такого вопроса. — Нет, — разочарованно признался он. — Но, видят Боги, хотел бы. — Жаль… — она протянула это каким-то расстроенным бесцветным голосом. — Очень жаль. Я снова увидела эту вещь и на секунду подумала, что теперь всё кончилось, что это его кровь, и Мизинца больше нет. Ах, Джон, если бы ты только знал, как он отравляет моё существование! — Санса беспомощно закусила губу, заломив руки. — Всё, к чему этот человек прикасается, портится, всё превращается в яд. — Санса, — смягчившись, он взял её руки в свои, — прости меня, — он знакомым движением погладил подушечкой пальца каждую фалангу её руки и поцеловал их. — Я не знаю, что на меня нашло, я просто увидел эту вещь у него и не смог удержать себя в руках, даже не знал, что и думать. Должно быть, я сейчас похож на ревнивого любовника, — сказал он с горькой улыбкой. — Я противен сам себе. — Ты всё-таки хочешь узнать, как эта вещь у него оказалась? — по её интонации было слышно, что это не совсем вопрос, а скорее утверждение. Санса грустно улыбнулась лишь уголками рта. — Да, — признался он. — Я сама ему его отдала. — Она взглянула в окно, помолчала немного и продолжила: — Находясь в Королевской Гавани, я часто шила, это успокаивало меня — единственная соломинка, за которую я ещё могла держаться в наивных попытках не утонуть. Опальная дочь изменника, все ненавидели меня, смотрели свысока, презирали. Когда после свадьбы Джоффри Бейлиш увёз меня из города в Орлиное Гнездо, я ещё не понимала истинной сути его поступков. Я не знала, какой он человек, поверь мне, Джон. Да, я смутно подозревала, что он опасен и жесток, но не могла даже предположить, до какой степени. Тогда мне казалось, что он спас меня, но на деле втянул в историю ещё более ужасную, — Санса заплакала. — В знак своей благодарности, будучи наивной глупой девочкой, я подарила ему этот платок. О, Джон, это единственное, что я ему подарила, поверь мне! — она закрыла лицо руками и горько разрыдалась. Он чувствовал себя ужасно. Даже хуже, чем ужасно. Злосчастный платок, послуживший причиной слёз его любимой, остался лежать на столике. — Прости меня, прости, я совершенный идиот, — он крепко прижимал её к себе, гладя по голове, целуя в макушку. — Мне так жаль, что заставил тебя снова всё это вспомнить. Теперь всё будет хорошо, теперь ты дома, — он шептал ей всё это на ухо, обнимая всё крепче и крепче. Через какое-то время, немного успокоившись, Санса отстранилась от него и попыталась улыбнуться. Она брезгливо подняла платок и бросила его в камин. Ткань тут же занялась и вспыхнула, — меньше чем через минуту от него не осталось и следа. Как будто всего этого и не было. Когда она обернулась, Джон удовлетворённо улыбался, в глазах отражались всполохи пламени. Она посмотрела на него и громко рассмеялась, утерев еще не высохшие слёзы тыльной стороной руки. — Знаешь, чего бы мне сейчас хотелось больше всего? — прошептала она ему на ухо, подойдя вплотную. — Чего? — так же шёпотом отвечал он. — Тебя. И лимонных пирожных. В дверь громко постучали, и они оба вздрогнули. Стук раздался снова, ещё громче прежнего. — Ваше величество, — Джон услышал голос сира Давоса за дверью, — только что прилетел ворон. Боюсь, что дело срочное. «Он знает, что я здесь», — подумал Джон. Сердце болезненно сжалось от неприятного предчувствия. Ничего не говоря, он отпер дверь, так же беззвучно, жестом, подозвал сира Давоса, пропуская внутрь, и снова её затворил. «Он знает», — почти уверился Джон. Санса выглядела довольно испуганной и немного заплаканной, что могло только утвердить его возможные догадки. Луковый рыцарь, будто ничего не замечая, протянул Джону письмо — герб Таргариенов, не вскрыто. Сломав печать, Джон быстро пробежался по тексту глазами несколько раз, затем швырнул пергамент в камин. — Я выезжаю завтра на рассвете, — Джон серьёзно взглянул на них обоих, затем на сира Давоса. — Велите готовить лошадей, дорога будет долгой.