Зима пришла

Она стояла у зубцов на стене замка до тех пор, пока конная процессия окончательно не пропала из виду. Сыпал густой снег, из-за чего ей едва удавалось различать силуэты людей и лошадей, но она всматривалась в непроглядную белую мглу до последнего. Солнце уже поднялось высоко, однако плотные белые тучи не позволяли его лучам достичь земли, — день обещал быть пасмурным и снежным. «Ну, вот и всё, — подумала она, — теперь уж остаётся только ждать». Пальцы сквозь тонкую кожу перчатки стиснули рукоять кинжала под плащом, пробегаясь по её неровностям — его последний прощальный подарок.  — Давос и Бриенна позаботятся о тебе, — сказал он ей сегодня утром, застёгивая дублет, — но мне бы хотелось, чтобы и ты сама могла себя защитить. Его сделали специально для тебя. Изящное тонкое лезвие, гладко отполированная, поблёскивающая в полумраке комнаты сталь, рукоятка, выполненная в виде головы лютоволка с блестящими яркими рубинами вместо глаз. Отблески огня, попадая на них, заставляют их светиться, подобно глазам Призрака. Не слишком лёгкий, не слишком тяжелый, удобно лежит в руке, сталь приятно холодит тонкие пальцы — идеальный баланс. Эфесы её кинжала и Длинного Когтя так схожи. «Он хотел, чтобы хоть что-то напоминало мне о нём, — с грустью думала Санса, — чтобы этот кинжал защитил меня, как если бы он сам был рядом. Надеюсь, мне не доведётся пускать его в ход». — У меня тоже кое-что есть для тебя. Она сделала его раньше, но случая подарить никак не представлялось. Это был плотный меховой плащ, но не привычного чёрного, а тёмного серого цвета; кожаные ленты, скреплявшие его, были украшены изображением лютоволков, вышитых серебряной нитью и глядящих друг на друга, когда плащ застёгивался. Присмотревшись внимательнее, можно было заметить, что один из волков больше другого — очевидно, они олицетворяли собой Леди и Призрака. На задней части плаща, из более светлого меха был выделан герб Старков — оскалившийся профиль лютоволка. Серебряная застёжка тоже была выполнена в виде герба. — Я не могу надеть его, ты знаешь. — сказал он грустно, однако его голос был полон твёрдой решимости. — Я не Старк. — Ты возьмёшь его с собой, — Санса подошла к нему ближе, — а застёжку наденешь сейчас. Я настаиваю. Ты не сможешь отказаться от моего подарка, — она поцеловала его. — Нет, — подтвердил он, грустно улыбнувшись, — не смогу. Она пыталась представить, как он себя сейчас чувствует, но быстро оставила эту затею — до того серо и безрадостно ей всё представлялось. Мороз и ветер с утра были особенно сильными, холод пробирался под толстый меховой плащ, просачивался под все слои одежды, касался её своими ледяными пальцами, вызывая дрожь. Чем сильнее она закутывалась в плащ, тем сильнее ветер полоскал его полы, выдувая из-под меха остатки тепла, чем глубже она надвигала капюшон — тем более остервенелыми становились порывы ветра, поднимающие в воздух мириады кристаллов льда, жалящих её кожу. — Миледи, — раздался голос Бриенны за её спиной, — полно вам, они уже уехали; не хватает вам ещё схватить горячку, — то-то милорд не обрадуется. Спускайтесь, прошу вас. — Вы правы, Бриенна, пожалуй, мне лучше пойти к себе, — Санса постаралась улыбнуться ей, но улыбка вышла натянутой и неестественной. — А не выпить ли нам в такую погоду тёплого вина? — она понимала, что разумнее всего было бы постараться успокоить нервы, возможно, даже поспать. Разговаривать с кем бы то ни было ей не очень-то хотелось, но с леди Бриенной она всегда чувствовала себя спокойно и легко. Она доверяла ей. Когда они обе оказались в её покоях и служанки принесли кувшин вина со специями, Санса молча опустилась в кресло и, пригубив напиток, перевела взгляд на горящий в камине огонь. Она испытывала душевный дискомфорт и, пребывая в расстроенных чувствах, посчитала свою верную, обычно молчаливую, защитницу хорошей компанией. С ней она чувствовала себя хотя бы отчасти спокойней. В комнате было жарко натоплено, а от горячего вина казалось ещё теплее, и холод, еще получасом ранее насквозь пронизывающий её тело, начал потихоньку отступать. — Не желаете ли лимонных пирожных, миледи? — Бриенна хотела подбодрить девушку. — Спасибо, Бриенна, — улыбнулась Санса, всё еще не отрывая взгляда от огня, — не хочется. — Вкус лимонных пирожных напоминал Сансе о детстве, о семье, счастливой беззаботной поре её жизни, которая никогда больше не вернётся. — Я бы лучше приняла ванну, — кликните Бетси, пусть принесут воды, да погорячее. — Как прикажете, миледи. Всё же вам надо поесть, — Бриенна неловко топталась у порога. В её голосе иногда проскальзывали нотки почти материнской заботы, словно Кейтелин успела вложить в неё это чувство, чтобы позднее она, сохранив его, смогла передать его её дочери. — Его величество велел мне заботиться о вас. Должно быть, — Бриенна тепло улыбнулась, — он очень вас любит. — Да, очень любит, — сказала Санса медленно, чеканя каждое слово, каждый слог, почти осязаемо ощущая внутреннее натяжение, растущее в ней от этой фразы, произнесенной вслух. — Иногда мне кажется, что я этого совершенно не заслуживаю. Сейчас Санса мало думала о смысле сказанного, и ей совершенно не было дела до того, как именно её верный рыцарь истолкует эти слова. — Ну что вы, миледи, — запротестовала женщина, — о ком же ему еще заботиться, как не о вас? У него нет никого больше. Уверена, он желает вам только счастья. Бриенна улыбнулась девушке простоватой неловкой улыбкой, но искренне. Служанки, которых она кликнула в коридоре, уже тащили с кухни вёдра с горячей водой. «В таком случае ему не следовало уезжать…» — подумала Санса, но не сказала вслух ничего: возможно, в этом замке больше ушей, чем кажется. — В нашей жизни так мало счастья, Бриенна, — устало пробормотала Санса, прикрыв глаза. — Боги в изобилии дают нам то, что нам не нужно, однако отбирают то, чего мы по-настоящему хотим. Они глухи к нашим молитвам, но я по-прежнему не перестаю молиться, — «за Джона», — добавила она мысленно, — мы никогда не получаем того, что нам желанно более всего. Никогда. — А чего бы вы хотели, миледи? — тихо спросила Бриенна, пока девушки с ведрами воды сновали туда-сюда. «Его». — Мира. И короткой зимы, — сейчас её лицо, без определенного выражения, было полно какой-то безмятежной грусти, невысказанной тоски. — Всё еще образуется, вы девушка красивая, благородная и, я верю, созданы для счастья, — женщина, хотя и неумело, всё же пыталась хоть как-то приободрить свою юную госпожу. — О, моя дорогая Бриенна! — глаза Сансы широко распахнулись, она ядовито прыснула со смеху. — Разве не из-за своей красоты и благородного имени я страдала все эти годы? Разве была бы я обещана принцу Джоффри, этому чудовищу, будь я уродиной? Разве желал бы меня Бейлиш, так исступленно и извращённо, не обладай я красотой моей леди-матери? Разве издевался бы надо мной Рамси столь жестоко, не носи я имя Старков? Простите меня, Бриенна, но вы не знаете, о чём говорите. У вас есть меч и доспехи, чтобы защитить себя, а что было у меня? Только треклятая красота, учтивость да моё громкое имя. С детства мне внушали, что вежливость — доспехи леди. Но разве помогла мне моя вежливость, когда меня били, унижали, продавали, как скотину, насиловали каждую ночь? Да, я осталась жива, но какой ценой? Ванна была готова, и Санса, поднявшись, принялась раздеваться. — Вот, поглядите, — она расшнуровывала сорочку.— Видите, что мне осталось на память от «счастливого» брака? Её красивую молочную кожу покрывали тонкие белые шрамы. Полупрозрачные, они навсегда остались воспоминанием о её прошлой жизни, её клеймом — в них еще жила часть леди Болтон. На её правой руке, между локтем и запястьем, был большой уродливый шрам в виде креста — ободранный человек, поняла Бриенна. — Это мой свадебный подарок, — пояснила Санса с нескрываемой брезгливостью, — чтобы я ни на секунду не забыла, кому я принадлежала. Когда она бывала с Джоном, она не вспоминала об этом, он целовал её всю, — её руки, пальцы, запястья, плечи, — целовал, не замечая ничего, кроме её красоты. В его руках она забывала о том, что Рамси делал с её телом; только с ним она поняла, что прикосновения мужчины могут приносить радость и удовольствие, а не только боль, однако сейчас, воспоминания нахлынули на неё с новой силой, принося с собой жгучую горечь. — Больше не говори мне о счастье, Бриенна, — грустно прошептала Санса, ступая в воду, — не нужно. Ступай. Потрясённая, женщина молча кивнула и беззвучно удалилась. Санса закрыла глаза, млея в горячей воде. Лучшим занятием, способным хоть на какое-то время отвлечь от грустных мыслей, является работа. Поэтому, приняв ванну, Санса решила, не откладывая в долгий ящик, написать письма лордам Долины. Она вышла из комнаты, — коридор встретил её холодным стылым воздухом, — и прошла в кабинет, где ещё вчера работал её брат. Дверь она отперла своим ключом и застыла на пороге — в комнате, вчера ещё тёплой и уютной, было холодно, зябко и пусто. Камин не горел, пламя свечей не освещало стен, полумрак, вызванный погодой и закрытыми ставнями, действовал гнетуще. Санса помнила эту комнату, в которой работал их отец, большой, величественной и просторной. Сейчас, лишенная своего очарования, она казалась безжизненной и необитаемой, словно чулан или каморка. Даже когда огонь уже был разведен и ставни открыты, Санса чувствовала необыкновенную пустоту, — казалось, что дверь вот-вот распахнётся, и в комнату войдёт отец, шумно шагая и громко переговариваясь с сиром Родриком, или Робб с Теоном, или, как было в последнее время, — Джон. Она закрыла глаза и почти ощутимо представила его присутствие — на долю секунды ей показалось, что она услышала за спиной скрип дверных петель, его легкие, торопливые шаги, почувствовала его запах: морозный снежный воздух, осевший на его плаще, запах земли, опавшей красной листвы из богорощи, запах волка, следовавшего за ним тенью, и легкий едва уловимый сладкий запах крови, который, въевшись в него, как ржавчина в железо, больше не смывался. «Должно быть, это случилось, когда его убили, — с горечью подумала она, глядя в окно на пролетающий мимо снег. — А что, если на самом деле мы оба уже давно мертвы? Мы — призраки Винтерфелла, тщащиеся быть живыми, воевать, мстить, любить? Если так, отчего наши кости не в крипте, с нашими пращурами?» Ветер уныло завывал за окнами, закручивая вихри снежинок и обрушивая их на замок. «Нет, — она мотнула головой, отгоняя прочь от себя это навязчивое видение, — мы живы, живы, иначе бы мы больше не разлучались никогда, обретя вечный покой под сенью красной листвы чардрева». Она села за письма. Несколько раз она переписывала их, подбирая наиболее убедительные слова, которые, по её мнению, могли бы возыметь нужное действие. Как только с очередным письмом было покончено, она начинала следующее, переписывая его столько раз, сколько было нужно. Когда она, наконец, написала все письма, ей пришлось переписать каждое из них еще по несколько раз, чтобы пергамент точно попал в нужные руки. За этим занятием она не заметила, как стемнело. Выглянув в окно, она увидела всё ту же унылую картину — снег, бесконечным потоком падающий с небес, мглистое тёмное небо, затянутое белыми распухшими от снежинок тучами. Санса обессиленно опустилась в кресло. Она ничего не ела весь день — аппетита не было. «И отчего этот проклятый снег никак не прекратится? Почему со времени его отъезда погода только ухудшается?» Она несколько раз помолилась Старым богам и отправилась с частью писем к мейстеру. Сегодня она отправит несколько, завтра — еще несколько, послезавтра — снова. И так пока не получит ответ. Нет лучшего времени для отправки воронов, чем вечер. Черные крылья не видны в тёмном небе, а снег надёжно скроет птиц от чужих глаз. Только бы всё было хорошо. Только бы птицы долетели. Только бы Джон доехал.