Зима пришла

Полсотни путников медленно продвигались по дороге, тянущейся через лес, на юго-восток, к Вдовьему Дозору. Главная дорога находилась южнее и была чище — снега там было меньше, и лошади двигались бы по ней быстрее, однако она была опасней, а Джону не хотелось подвергать дополнительному риску их вынужденное путешествие. Впрочем, путь к Вдовьему Дозору большей частью пролегал через поля и равнины, поэтому уже через несколько дней обещал стать легче и безопаснее. По правде говоря, в лесу дороги и вовсе не было: уже четвертые сутки лошади, словно наугад, увязая и спотыкаясь о сучья и корни под снегом, пробирались по глубоким сугробам. Ночевать приходилось в сёдлах, привалов днём почти не делали, люди уставали всё больше и становись всё мрачнее. Погода ухудшалась с каждым днём, — снег немилосердно валил всё сильнее и сильнее, видимость была практически нулевая, однако лорд Флинт утверждал, что они движутся в верном направлении и не сегодня-завтра выйдут из лесу. Холод пробирал до костей. Люди упорней закутывались в плащи, хмурясь и надвигая на голову капюшоны; от разгоряченных лошадей, укрытых попонами, валил пар и сразу замерзал в воздухе, оседая инеем на одежде всадников. Джон был недоволен. После Чёрного Замка холод и метель не пугали его, нет — он ненавидел промедление. Каждый день вдали от неё казался ему вечностью, холодной и жестокой. Каждая минута — часом, каждый час — сутками. «Не на это я рассчитывал, — с горечью думал он. — Мы ползём, подобно черепахам». — Мы теряем время! — громко сказал он вслух, и люди, тихо переговаривавшиеся позади, замолчали, прислушиваясь к нему. —Сегодня останавливаться не будем до тех пор, пока совсем не стемнеет. — Милорд, — возразил ему один и людей, — вы и так движетесь быстрее всех, поглядите — все едва поспевают за вами. Джон оглянулся и увидел длинную вытянутую цепочку всадников, исчезающих за заснеженными деревьями. Рядом с ним было всего трое спутников и Призрак, другие же уже остались позади. — Значит, пусть пришпорят своих лошадей и едут быстрее; возможно, Тирион Ланнистер уже ждёт нас во Вдовьем Дозоре, и я не собираюсь торчать в этом проклятом всеми богами лесу! Он злился тем больше, чем больше чувствовал свою беспомощность. Он не мог заставить небо перестать засыпать их снегом, не мог приказать лошадям не ломать ноги, спотыкаясь о камни и ветки, скрытые от глаз сугробами, не мог приказать погоде стать теплее. Он мог только пришпоривать лошадь и молиться, чтобы, упав, она не переломала ему кости. В пути он казался еще более обыкновенного молчаливым и хмурым. За всё время движения он почти ни с кем не говорил, держался впереди, старался не оборачиваться назад. Сира Давоса с ними не было — он остался в Винтерфелле с Сансой, по просьбе Джона. Он знал о том, что происходит между ними, но в его взгляде Джон не встречал ни удивления, ни недовольства, ни осуждения. Луковый рыцарь воспринимал всё, как данность, не задавая вопросов, — тем ценнее он был для Джона. В минуты особенной грусти он жалел, что не может поговорить с ним, поделиться тем, что у него на сердце, но не сомневался ни минуты в правильности своего решения оставить Давоса подле Сансы. Он не помнил, когда это произошло и при каких обстоятельствах, но он стал доверять ему, как себе, возможно, даже больше, — его верный слуга выполнял при нём роль десницы и голоса рассудка. «Он толковый человек, и притом верный, — рассуждал Джон, — и Санса будет с ним в безопасности, пока я не вернусь. Если со мной ничего не случится». Уже с первых дней дорога стала непролазной и непроходимой. Джон не строил иллюзий по поводу их пути — случиться могло всякое. И если по какой-то несчастливой случайности в пути он найдёт свою смерть — что ж, быть по сему, но, как говорила когда-то Игритт, «сначала он поживёт». «Я не сдамся так просто, — думал Джон, — нет, не в этот раз. Умереть однажды достаточно, чтобы понять, что ничего хорошего в смерти нет. Ни освобождения, ни успокоения, — только непроглядная тьма и холод. Только страх, пожирающий твою душу, проглатывающий всего тебя без остатка. Хотя, возможно я помню смерть такой оттого, что заслужил такую смерть. Холодную и безвестную, как клинки, пронзившие моё тело. Как жил, так и помер. Как будто и не жил вовсе. И можно ли вообще всё это, происходящее со мной до, назвать жизнью? Я не знал свою мать, и, видимо, не узнаю уже никогда. Мой отец мёртв. Дядя мёртв. Мачеха мертва. Сестра мертва. Братья, по-видимому, все тоже мертвы. Мои друзья мертвы. Девушка, которую я любил в прошлой жизни, мертва. Всё вокруг меня было мертво, и моя собственная смерть была лишь вопросом времени. Но затем я ожил… Я будто очнулся ото сна. Горящие, обжигающие пальцы вырвали моё сердце из мёртвого тела и вдохнули в него огонь. И всё завертелось вокруг меня в безумном хороводе — жизнь, война, Санса. Зачем Рглор, если он существует, воскресил меня? Не для того ли, чтобы я снова встретил её? Когда я увидел её тогда, в первый раз, в Чёрном Замке, такую несчастную, чуть живую, я по-настоящему понял, что снова живу». Теперь у Джона было много времени для размышлений, да и дорога так проходила быстрее. Он смотрел вперёд, машинально замечая детали происходящего — деревья, Призрака, трусящего рядом, припорошенные снегом кустарники, дорогу, по которой безопаснее всего послать лошадь. Но истинный его взгляд был направлен глубоко внутрь. Почти всё время он думал о ней. «Санса… Моя милая Санса… Что же ты делаешь со мной? С тех пор, как ты явилась ко мне, почти призрачная, невесомая и эфемерная, я не могу выкинуть тебя из своей головы. Я, помнящий тебя с детства, словно увидел тебя впервые. Растрёпанные волосы, бледная кожа, запавшие глаза. Такая несчастная, такая беззащитная, такая трогательная в своём страдании. Я увидел тебя — и устыдился своих чувств. Ты так мучилась, столько пережила, вытерпела, а я… Я смотрел на тебя глазами брата, я видел тебя глазами мужчины. Мне так жаль, моя милая Санса. Всё, что произошло, что, я верю, и сейчас происходит между нами, несмотря на расстояние, так неправильно, так грешно, так безумно. Так не должно быть. Однако, сдаётся мне, мы оба хотели этого. И продолжаем хотеть. И это было так хорошо, как не было никогда. Как не будет никогда, я знаю. Ты ведь не забудешь обо мне, не разлюбишь меня? Моя милая, красивая Санса. Я боюсь думать о том, что мог испортить тебя, не тогда, когда пришёл утешить тебя и признался в своих чувствах, и не той ночью, когда впервые остался с тобой, но в тот день, когда увидел тебя в Чёрном Замке. Ты кинулась мне на руки, и я обнял тебя так крепко, насколько только смог, боясь причинить тебе вред. Уже тогда, в ту самую минуту, я понял, что ничего не будет так, как раньше. Я глядел на тебя, не в силах оторваться, поверить своему счастью, и знал, что никогда уже не отпущу тебя. Именно тогда я осознал, что жив, и жив не напрасно. Тогда я даже не мог предвидеть последующие события: я не знал, что смогу одержать победу над домом Болтонов, что стану королём Севера, что мне придётся ехать во Вдовий Дозор, не знал, что ты сможешь полюбить такого человека, как я. Мне стыдно, Санса, за то, что ты так бесконечно хороша для меня, и я не понимаю, как я, бастард, могу быть достоин тебя. Ты — всё. Я — ничто. Однако могу сказать с уверенностью, что уже тогда что-то перевернулось во мне, что-то надломилось; твоё появление пробудило во мне неизъяснимое чувство покоя и радости. Я жил, Санса, я жил ярко и полно, как никогда. Я осознал жизнь — от начала до самого конца; я победил смерть — люди смотрели на меня, как на бога; ты смотрела на меня, как на брата, как на равного себе. И это чувство живёт во мне до сих самых пор, и я вижу тебя, твою красоту, твоё лицо в обрамлении прекрасных огненных волос, твои прекрасные глаза, которые смотрят на меня с почти материнской нежностью, которой я, очевидно, никогда не буду достоин, — вижу так же ярко и чётко, как в тот самый первый раз. Я не заслужил тебя, Санса, — это верно. Всё это досталось мне по какой-то чудовищной ошибке, не знаю, как боги терпят это, но…» — Джон поднял глаза к небу: снег по-прежнему валил, всё было точно так же, как и полчаса назад, как и вчера, и позавчера, и надежды на улучшение не было, и вдруг, внезапно — он не заметил, когда, — лес закончился, расступился перед ним, как будто его и не было вовсе. На смену густой чаще возникло белоснежное гладкое поле. Последний урожай успели убрать до зимы — всё здесь дышало покоем, свежестью и чистотой. Сердце Джона забилось сильнее: — «Дорога, наконец, нормальная дорога!» «Да к чёрту, пусть всё горит в седьмом пекле! Я вернусь тебе, Санса, я вернусь, как только смогу, — вдохнув полной грудью, он снова остервенело пришпорил лошадь. — Ты — всё, чего мне хочется, мой грех, моя душа, моя сестра, моя любимая, моя любовница, моя королева».