Зима пришла

Прошло уже около трёх недель с момента приезда Брана и смерти Мизинца, после которых Санса потихоньку начала оправляться от произошедшего. Почти всё это время она провела в постели, в лихорадочном сне или полусне. В короткие промежутки своего бодрствования она неизменно находила в комнате Бриенну, — женщина дежурила у её постели день и ночь, терпеливо отвечая на несвязные, путанные вопросы Сансы, упрашивая её хоть что-то съесть. Иногда Санса поддавалась на уговоры и ела какие-то крупицы через силу, но чаще отказывалась, ссылаясь на слабость, таким образом одно порождало другое. В какой-то момент Санса окончательно потеряла счёт времени, — она не могла с уверенностью сказать, на какое время она проваливалась в сон, — проходили часы или минуты, или даже дни. Ставни были полузакрыты, в комнате тускло горели свечи, освещая всё вокруг бледным однообразным днём и ночью светом, камин потрескивал, создавая ощущение липкой тяжести в воздухе, хотя, возможно, сказывалась и лихорадка, мучавшая Сансу несколько недель кряду. Когда она через силу открывала затуманенные глаза, то всегда видела лицо Бриенны, склонившейся над нею и справлявшейся о её самочувствии. Помнится, несколько раз она слышала в своих покоях голос сира Давоса, — он говорил тихо, полушепотом обращаясь к Бриенне, которая лишь кивала или, напротив, качала головой. Санса могла судить о количестве прошедших дней по приходу мейстера: он появлялся каждое утро, как она поняла впоследствии, и приносил настойки и отвар, предназначенный для неё, но она почти от всего отказывалась, — её невыносимо мутило только от одних запахов этих трав, не говоря уже об их вкусе. — Нет, — чуть слышно прошептала Санса однажды, когда Бриенна пыталась напоить её, — если я выпью это, я точно умру, — слабая улыбка коснулась её бледных бескровных губ. И женщина понимающе оставила попытки напоить свою госпожу чем-то, кроме воды. Холодная ткань, смоченная водой, приносила временное облегчение — Бриенна в попытках сбить жар промакивала влажной тряпицей лоб, щёки и шею Сансы. Черты её лица осунулись и заострились, — удивительно, но неподвижное и бледное, контрастирующее с огнём волос, словно высеченное из мрамора искусным скульптором, оно казалось еще прекрасней. В своём отрешенном, всё искупляющем страдании она была похожа на эфемерное, полуреальное существо, на невесомый лесной дух, на деву, сошедшую с алтаря в септе. Взгляд её влажных затуманенных сном и жаром глаз выражал чувство беспокойного неведения, с которым она, несмотря на болезнь, не желала смиряться. Едва открыв глаза, повинуясь инстинкту, она каждый раз силилась встать, однако не могла, — лихорадка словно сжигала её изнутри. Бриенна неизменно каждый раз оказывалась рядом, чтобы поддержать свою госпожу. Ей было тяжело от мысли, что она никак не может помочь; как сказал мейстер, болезнь была вызвана её внутренним психологическим состоянием, а не внешними факторами, поэтому оставалось лишь ждать и молиться. — Джон уже приехал? — первый вопрос, который она задавала своим слабым, тихим голосом каждый раз, когда приходила в сознание, ещё до того, как открывала глаза. — Нет, миледи, — качала головой Бриенна, и Санса снова впадала в сон. В первые дни так повторялось десятки раз. День за днём, ночь за ночью. Затем в Винтерфелл прилетел ворон из Вдовьего Дозора. На пергаменте, скрепленном печатью с оттиском герба Старков, была написана лишь одна строчка: «Север помнит». Санса, перечитывая эти слова сотни раз своими влажными мутными глазами, блаженно улыбалась, прижимая кусочек пергамента к груди. — Он думает обо мне, Бриенна… — Санса слабо улыбалась, перебирая пальцами закруглённые края свитка, — он любит меня… — Конечно, миледи, как же иначе. — После всего произошедшего Бриенна глядела на Сансу с сочувствием и жалостью. Она бесконечно сострадала её чувствам, не задавая лишних вопросов. Иногда, когда сознание девушки прояснялось и она соглашалась поесть, Бриенна рассказывала ей о том, что происходит на Юге, и о делах в замке: заготовке провизии на зиму, нуждах людей, письмах, приходящих в Винтерфелл для неё или Джона. Некоторые были ещё не вскрыты, на другие сир Давос отвечал сам. На вопрос Сансы о Мизинце Бриенна отвечала уклончиво, что ей не о чём больше волноваться и они с сиром Давосом обо всём позаботились. Из её слов Санса мало что поняла, однако, по всей видимости, ни лорды Долины, ни обитатели Винтерфелла не опечалились его внезапным отсутствием и их жизнь снова вошла в свою привычную колею. Сансе нежелание Бриенны рассказать ей правду казалось подозрительным, но сил спорить и расспрашивать её у девушки сейчас не было. Спустя три недели с того злосчастного вечера Санса впервые смогла подняться с постели, — жар больше не мучал её, разве что по ночам, но долгого сна она старалась избегать, — во сне она чувствовала себя беззащитной и уязвимой перед кошмарами, так часто тревожившими её. Чаще всего ей снился Бейлиш. Его хищный дикий оскал на всю жизнь запечатлелся в её сознании. Во сне она вновь и вновь убивала его, вгоняя кинжал в его тело до самого основания, обагряя руки его липучей вязкой кровью, которая текла и текла, заполняя собой всё пространство её сна, но Бейлиш и не думал умирать; подчиняясь каким-то противоестественным силам, он смеялся над ней страшным скрежещущим, хлюпающим смехом, смыкая свои руки на её тонкой шее, пока жизнь не покидала её. Она вздрагивала и просыпалась вся в поту. Все её страхи, терзавшие её, казалось, обрели форму и поселились в её снах. Иногда также ей снился Джон, идущий об руку с Дейнерис, красивой и гордой, покидающий Винтерфелл, чтобы направиться на Юг и вернуться мертвецом в крипту. В других снах его образ чередовался с жестоким образом Рамси, а она сама оказывалась запертой в комнате, одетая в свадебное платье, совсем как в вечер своей свадьбы, немо ожидая грядущего ужаса, который она уже пережила. Отцом её ребенка в таких снах ей представлялся Рамси или Бейлиш, хищно вырывающий пульсирующий сгусток кровавой плоти из её округлившегося во сне живота. Санса вскрикивала и просыпалась в слезах, не желая больше засыпать. Однако день, когда она впервые смогла подняться с постели, принёс ей умиротворение и тихую радость. Силы начинали возвращаться к ней, и она чувствовала, что уже совсем скоро сможет выйти из комнаты во двор и набрать полную грудь холодящего морозного воздуха. Даже кошмары начинали отступать, как будто её сознание невольно защищалось от них своим долгожданным выздоровлением. Несколько дней спустя к ней впервые пришёл Бран. Сидя в кресле у огня, она читала книгу, укрытая тёплой шкурой. Бриенна дремала на своём бессменном посту, когда дверь отворилась и мейстер привёз Брана в кресле, созданном специально для него еще мейстером Лювином. Санса отложила книгу и тепло улыбнулась брату усталой улыбкой. — Почему ты не приходил ко мне? — спросила она легко и чуть слышно, не прекращая улыбаться, как будто говорила с ним вчера, а не три недели назад. — Не хотел тебя беспокоить, — тихим спокойным голосом ответил Бран, — почти всё время я провожу в богороще. Я видел тебя и знал, что всё хорошо. Санса не сомневалась в искренности слов Брана, а потому не стала упрекать его. — Теперь я почти в порядке, правда, — Санса еле заметно кивнула головой, глядя в огонь. — Хочешь, я проведу тебя в богорощу? — Не сегодня — ты ещё слишком слаба, — в голосе Брана слышалась легко завуалированная забота, однако Санса также не могла не заметить его удивительную отрешенность от мира. Казалось, он смотрел на неё, и в то же время — куда-то сквозь неё, как будто его мысли витали где-то далеко и больше не принадлежали ему. — Я знаю, о чём ты думаешь, — сказал Бран через несколько минут, когда Санса снова взялась за чтение, не ожидая, что он ещё что-то скажет. — Такова моя плата, Санса. Я больше не принадлежу себе, теперь я — Трёхглазый Ворон, — в его словах не было ни грусти, ни сожаления, только немое всепоглощающее равнодушие, принятое, как должное. Санса взглянула на него серьёзно и спросила: — Ты знаешь, что я сделала? — это было скорее утверждением, чем вопросом, поэтому она молчала, не ожидая ответа. — Да, — Бран взял её за руку. Его пальцы были почти такими же тонкими и холодными, как и её. — Ты сделала как должно. Не печалься, сестра, — он погладил её руку с какой-то грустной невысказанной нежностью, — Джон скоро вернётся. — Я знаю, — Санса улыбнулась искренней безыскусной улыбкой, её сердце забилось быстрее, в животе она почувствовала странное томление. — Я знаю, — повторила она, и её щеки покрылись лёгким румянцем. Бран едва заметно улыбнулся и покачал головой: — Влюблённость тебе к лицу, — затем, взглянув на мейстера, он коротко попрощался с сестрой и Бриенной и покинул комнату. Санса еще немного полистала книгу, скорее для виду, а затем, улыбнувшись, обернулась к Бриенне: — Завтра я выйду на улицу, — кончики её ушей и щёки всё еще розовели, — завтра, — повторила она, — я буду совсем здорова, вот увидишь. Я чувствую себя так легко, Бриенна, мне кажется, со дня на день вернётся Джон, — Санса улыбалась смущённо и загадочно; в тусклом свете она выглядела почти ещё девочкой. Бриенна только улыбнулась ей в ответ. Назавтра Санса, как и обещала, проснулась раньше обычного. Она не казалась больше больной, о недавней лихорадке напоминала лишь её худоба и неестественная бледность, отчасти обусловленная недостатком освещения в комнате. — Я хочу принять ванну, — распорядилась Санса, — и, возможно, выйти на улицу. — Миледи, — Бриенна обеспокоенно поднялась со своего места, — разумно ли это? Вы только начали приходить в себя. — Я больше не чувствую себя больной — Санса рассмеялась, — я больше не хочу сидеть здесь взаперти. — Странное ощущение правильности происходящего охватило её после вчерашнего прихода Брана. Она чувствовала, что жизнь возвращается к ней, принося с собой чувство облегчения и волнительного предвкушения. Скинув шкуры, она поднялась с кровати самостоятельно и, подойдя к полированному медному зеркалу, оглядела себя, оставшись в одной ночной рубашке. Её волосы были спутаны и нечесаны, однако не потеряли своего природного огненного блеска. Тело сильно похудело, — сквозь тонкую кожу выдавались ключицы, чашки коленей, тонкие запястья и венки на них, кольца стали сидеть на пальцах много свободней; но лицо её не потеряло былой красоты, скорее наоборот, приобрело какое-то очарование завершенности, подобно розе, бутон которой уже распустился, но сохранил на своих лепестках свежесть росы, еще не высохшей под палящими солнечными лучами. Её плоский живот еще не начал округляться, но при ближайшем рассмотрении нельзя было не заметить её удивительного задумчивого спокойствия, взгляда, так свойственного женщинам в её положении, направленного внутрь себя. Долгие дни, проведенные в лихорадке, не сломили её духа, — она продолжала улыбаться, продолжала бороться, — внутри неё развивалась и крепла жизнь. Бриенна, наблюдавшая за своей госпожой, не могла не заметить этой перемены в ней. Она была счастлива от осознания того факта, что Сансе больше ничего не угрожает, но в то же время ей было тяжело смириться с неправильностью происходящего. — Миледи, — начала она было, — как так произошло? — Она понимала, что скорее всего не получит ответа, но отчаянно хотела задать этот вопрос, терзающий её так долго. Санса отвернулась от зеркала, обернувшись к ней с лёгкой невесомой улыбкой, застывшей в уголках губ. — Ты не поймёшь, — она обратилась к женщине просто: как к подруге, а не рыцарю, защищавшему её, — я люблю его, Бриенна. Я так люблю его. — С этими словами она, заломив руки, прижала их к груди. — Мне кажется, что я умерла бы, если бы знала, что он не вернётся. Наверное, только осознание того, что я ношу под сердцем его дитя, заставляло меня бороться. Ты понимаешь меня, Бриенна? Ты когда-нибудь любила? — Санса опустила руки на живот, заботливо накрывая его своими тонкими полупрозрачными пальцами. — Да, миледи. — Бриенна грузно осела в кресло и замолчала. — Однако моя любовь не принесла мне ни счастья, ни успокоения, ни дитя. Жизнь очень обманчива, миледи. И потому я волнуюсь за вас, как никогда. — Она отвернулась, обратив свой взор в окно на заснеженные зубцы стен. В её глазах стояли слёзы. Когда служанки натаскали воды, Санса с облегчением погрузилась в горячую ванну. В тёплой, даже обжигающей кожу воде она чувствовала себя спокойно и защищенно, подобно ребёнку в материнских руках. Санса млела от удовольствия, когда Бетси мылила и расчёсывала деревянным гребнем её длинные мокрые локоны, представляя на её месте Джона; она вспоминала его аккуратные нежные движения, почти физически ощущала его ласковые руки, распускавшие её причёску, расплетавшие её волосы в ту последнюю ночь, перед его отъездом. Её сердце болезненно защемило в предвкушении его возвращения. После того, как её волосы высохли и Бетси заплела их в причёску на северный манер, она переоделась, выбрав для себя серебристо-серое платье из крашеной шерсти, обитое поверх тиснёной гладкой тканью, которое пришлось потуже затянуть из-за её худобы, а на плечи накинула черный меховой плащ. Она наказала служанкам как следует убраться в её комнате, стерев все признаки её недавней болезни. — Леди Бриенна, — теперь Санса обрела свой привычный строгий вежливый вид, приличествующий леди Севера, — не будете ли вы так любезны провести меня в богорощу? — Мне кажется, это плохая идея, миледи, вы как будто ещё слишком слабы, — Бриенна покачала головой. — Вам бы поесть, миледи. — Хорошо, если я поем, вы проведете меня? — Санса поняла, что с Бриенной бесполезно спорить. Иногда она могла быть такой же упрямой, как и Джон. Собственно, во многом благодаря этой упрямости Санса всё еще была жива. — Конечно, миледи, — Бриенна кивнула Сансе, наклонив голову, — ваше слово для меня закон. — В таком случае, проведите меня в Великий Чертог, — обычно в это время там подавали обед, — люди должны видеть, что со мной всё в порядке. Боюсь, что обо мне, после моего вынужденного отсутствия и происшествия с Бейлишем, и так ходит достаточно сплетен. В Великом Чертоге людей было немного: в основном оставшиеся в Винтерфелле по приказу лорда Ройса рыцари Долины и люди Джона. За главным столом с левой стороны, почти в самом конце сидели Бран и мейстер, помогающий и прислуживающий ему. Санса прошла неторопливой, но твёрдой походкой, сопровождаемая Бриенной, вдоль рядов столов и заняла место за главным столом справа. В отсутствие Джона центральное место пустовало. Люди встречали Сансу одобрительным гулом. «С выздоровлением, миледи!» «Да здравствует леди Санса Старк!» «Дорогу леди Севера, сестре короля!» «Похоже, они всё-таки не так сильно переменились ко мне, как я боялась, — думала Санса, — теперь бы дождаться Джона, и всё будет, как прежде». Но что-то внутри неё подсказывало, что как прежде уже ничего не будет. И доказательством этому были слова Брана о родителях Джона, и ребёнок, которого Санса носила под сердцем. Она понимала, что всегда существует какая-то тонкая незримая грань, переступив которую повернуть назад уже нельзя. За всё время её жизни, в большинстве случаев, эти решения принимались за неё, но после взятия Винтерфелла, когда она наконец смогла распоряжаться собой самостоятельно и свободно, ей пришлось делать этот выбор постоянно. Всю её жизнь, начиная с того самого момента, как она взяла её в свои руки, можно было проследить и объединить цепочкой событий, проистекавших одно из другого. Побег от Рамси. Один. Возвращение домой. Два. Джон. Три. Возвращение Брана. Четыре. Дитя. Пять. Убийство. Шесть. Болезнь. Семь. Выздоровление. Восемь. Её охватило странное, всепоглощающее ощущение правильности происходящего. Впервые с того злополучного вечера она снова осознавала истинный смысл слов Брана: «Всё будет так, как должно. Ничего изменить нельзя». Теперь она принимала всё, как данность. Порой мрачную, обреченную, или, напротив, сулящую ей счастье, — однако, данность. Говорить с Браном сейчас не было никакого смысла. Она знала, что если брат захочет что-то сказать ей, то сам найдёт её, и смысла его беспокоить нет, поэтому под чутким контролем Бриенны, заботящейся о том, чтобы Санса не голодала, она снова погрузилась в свои мысли, стараясь поесть. Больше всего сейчас её занимало возвращение Джона. Она улыбалась, когда думала о нём, прижимая свою изящную, по-детски тонкую ладонь к животу, туда, где, прижившись в ней, росло его семя. Но одновременно с этим она понимала всю ответственность, лежащую на ней: ей предстояло рассказать ему о его происхождении и разделить его участь. Санса знала наверняка, что власть никогда его не волновала, нет, но это не отменяло того факта, что он был Таргариеном в той же мере, что и Старком. Джона Старка Санса знала с детства. Она любила его, она ждала его. Она носила его дитя. Джон Таргариен пугал её своей неизвестностью. Таргариены не принесли Северу ничего хорошего — лишь огонь и кровь. Единственной отдушиной во всём этом было лишь то, что таким образом они не были родными братом и сестрой, хотя эту черту Санса для себя переступила уже давно, поэтому для неё это не имело особого смысла. Еда не лезла в горло, но Санса старалась съесть хоть что-то. В зале было слишком многолюдно и шумно, — ей отчаянно хотелось ощутить тихое морозное безмолвие богорощи, обдумать всё в одиночестве. Наконец, когда Бриенна решила, что Санса съела достаточно, они вышли из-за стола, направившись во двор. Холодный ветер, налетевший ниоткуда, немного растрепал причёску девушки и проявил на щеках здоровый румянец. Санса улыбнулась, — как же приятно было находиться на улице! После вынужденного заточения было хорошо пройтись, дышалось легко и свободно; Санса ощущала, как силы возвращались к ней. По ходу движения Санса отметила, что постройка теплицы была почти завершена, а во дворе разгружали телеги с зерном, по всей видимости, присланные северными лордами. Богороща встретила её заиндевевшими деревьями и тихим шелестом ветра в красных листьях чардрева. Повсюду здесь ощущалось присутствие суровых северных богов: в хрусте наста под ногами, в редком глухом карканье воронов, в корке тонкого прозрачного льда, сковывающей у края тёплый дымящийся на холоде пруд. У самого сердце-дерева, где было теплее, пахло влажной талой землей, листвой и необыкновенной зимней свежестью. «Совсем, как Джон — подумала Санса, — когда он приходил с улицы ко мне, то от него пахло точно так же». Она расположилась у подножия чардрева, расстелив вокруг него подол своего толстого черного мехового плаща. Санса вспоминала, как приходила сюда девочкой, с матерью и Арьей; тогда она молилась, в основном, в септе, и богороща пугала её своей мрачной молчаливостью, Арья же, наоборот, ничего никогда не боялась. Санса улыбнулась своим воспоминаниям: «Глупое летнее дитя, — мне следовало бояться не деревьев, а людей, окружающих меня». — Оставь меня, Бриенна, — попросила Санса голосом, не терпящим возражений, — я хочу побыть одна. — Я буду во дворе, миледи. — Бриенна нерешительно кивнула и удалилась. В богороще повисла немая, беззвучная тишина, нарушаемая разве что глухим шумом падающих с ветвей комьев снега. Санса ощущала себя спокойно и уверенно в этом глубоком задумчивом молчании, поглотившем её. Шум, происходивший в обоих дворах замка, не просачивался сюда, растворяясь в преграде из вековых деревьев железноствола и елей. Сейчас Санса ничего не просила у своих северных, не имеющих имён богов, но была ближе к ним, чем во время самых своих истовых молитв. Время остановилось для неё, — она не знала, провела ли в богороще минуты или часы, но в какой-то момент внезапный шум приближающихся шагов вырвал её из оцепенения. Обернувшись, Санса открыла глаза и вскрикнула, — перед ней стоял Джон. По всей видимости, он только что вернулся, — весь его вид всё еще хранил отпечаток длительного утомительного путешествия, однако глаза, обращенные к ней, сияли, словно лишенные всякой усталости. — Джон! — вскрикнула Санса, поднявшись, и невольно пошатнулась из-за внезапно накатившего головокружения. Он подхватил её, крепко прижимая к себе. Они простояли несколько минут в тишине, обнявшись, ощущая порывистое дыхание и учащённое сердцебиение друг друга. — Мне сказали, что ты нездорова, — прошептал он, очнувшись от оцепенения, — я очень волновался за тебя. Я скучал, — прошептал он тихо ей на ухо. — Я тоже… Всё хорошо, теперь всё будет хорошо… — она тихо всхлипывала сквозь слёзы, застилающие ей глаза. — Мне нужно кое-что сказать тебе, Джон, кое-что очень важное… — Как и мне, — ответил Джон, всё еще не отпуская её из объятий, — всё так изменилось, Санса. Ты даже не представляешь, насколько. — Ты больше не любишь меня? — спросила Санса надрывным голосом, испуганно отстранившись от него. — Люблю, — Джон взял её лицо в свои ладони и, серьёзно поглядев в её пронзительно яркие голубые глаза, поцеловал. — Как раньше, так и впредь. Санса улыбнулась, и, казалось, её лицо засияло, освещаемое светом её лучистых смеющихся глаз. — А я тебя даже больше, — Санса с нескрываемой нежностью провела рукой по его волосам. — Ты знаешь, что Бран вернулся? — Да, — Джон выглядел задумчивым и взволнованным, — Сир Давос написал мне. Про Мизинца тоже. Послушай, Санса, я должен кое-что сказать тебе… — Тс-с, — Санса перебила его, приложив палец к его губам, — Давос не писал тебе о том, каким наш брат теперь стал? Джон молча насторожился, отрицательно покачав головой, давая Сансе продолжить. — Сам он называет себя Трёхглазым Вороном или древовидцем, — Санса в бессилии пожала плечами. — Мне тяжело это объяснить, но послушай: он говорит, что знает всё, что было, что есть и даже, как будто, иногда то, что будет. Он был за Стеной и видел Короля Ночи, Джон, всё в точности так, как ты говорил, — Санса немного замялась, но взглянув брату в глаза, продолжила, — и он знает, кем была твоя мать… — Теперь я тоже знаю, — сказал Джон серьёзно, переведя взгляд куда-то в сторону, на туман, поднимающийся над озером, — Тирион сказал мне. — Он снова взглянул на Сансу. — Я же говорил, что всё изменилось, — он покачал головой. Санса ахнула, зажав рот рукой. — Значит, Дейнерис хочет… — она не знала, как продолжить, — Таргариены веками женили братьев на сёстрах, для чистоты крови… — Нет, — Джон снова обнял её, успокаивающе поглаживая по голове, — но я присягнул ей. — Он помолчал немного и добавил: — Прости меня, Санса. Я не должен был решать за весь Север. Мои люди не пойдут за ней. Это неправильно, но другого выхода у меня всё равно не было. Королевским указом она признала меня своим племянником и узаконила мои права. Я всегда так отчаянно хотел этого, Санса, — быть ровней тебе, Роббу, отцу. Всю жизнь я ждал, что произойдёт что-то, что смоет с меня это проклятое клеймо бастарда. Но теперь я практически себя ненавижу. Я понимаю, как я смешон. Должно быть, ты презираешь меня. — В этом нет стыда, Джон, — Санса смотрела на него спокойно и твёрдо, взглядом, не допускающим сомнения в своей правоте, — Торрхен Старк преклонил колено перед Эйегоном Завоевателем, и тем самым спас десятки тысяч жизней. Наступила зима, и нам нужна любая помощь в грядущей войне. Твои люди поймут тебя, Джон, — ты их король и должен делать так, как лучше для них. Они пошли за тобой однажды, пойдут и теперь. Как сказал Бран: мы все делаем то, что должно. — Я не Старк, — сказал Джон с горечью, покривившись. — Теперь уже никогда не буду. — Старк, Таргариен, Сноу — какая разница, для меня ты просто Джон, — Санса поцеловала его, улыбнувшись загадочно. — И не только для меня, — она взяла в свои тонкие руки его ладонь и положила на свой живот.