Зима пришла

Несмотря на прежние опасения Сансы, время летело легко и почти незаметно, — приготовления к свадьбе и работа в замке отнимали много сил; почти каждый день она проваливалась в сон, едва касаясь головой подушки, и с трудом вставала поздним утром. Она теперь так быстро уставала… Они оба желали, чтобы Бран, как их последний ныне живущий родственник, исполнил долг их отца, согласно обычаю, провожающего невесту под сень чардрева как деву, в последний раз, прежде чем она перейдёт под покровительство нового защитника — своего супруга. Однако Бран отказался от этого, сославшись на то, что он больше не Старк, а Трёхглазый Ворон, и посоветовал доверить эту честь лорду Ройсу, который знал лорда Эддарда с самого детства, когда тот еще был воспитанником Долины, и относился к нему как к сыну. Чем больше приготовлений происходило в замке, тем больше Санса понимала, что времени на организацию такого массового торжества отчаянно не хватает. Многие вещи ей приходилось контролировать самой, однако едва ли ей это приносило удовлетворение. Возможно, в былые времена, будь она невинной девой, выходящей замуж впервые, она охотно бы участвовала во всём, вникая в самые незначительные детали и руководя всем самостоятельно, но теперь ей больше хотелось покоя и уединения. За свою недолгую жизнь она побывала замужем дважды, и теперь осознание того, что третий её брак, наконец, окажется удачным, наполняло её чувством тихой, безмятежной радости, разделить которое мог лишь Джон. Они оба потеряли слишком много. Они оба обрели намного больше, чем ожидали. Он по-прежнему приходил к ней каждый вечер, когда заканчивал всю работу, и зачастую заставал её уже спящей, а потому не тревожил её, стараясь сберечь её сон. Иногда он оставался до утра, наблюдая за тем, как она безмятежна и прекрасна в своих ночных грёзах, вдыхая её родной запах и ощущая тепло юного податливого тела, раскинутого подле. Но чаще всего он приходил к ней уже утром, и каждый день они неизменно завтракали вместе. Никто больше не удивлялся, видя их вдвоём в богороще или в замке; их поцелуи, которые они позволяли себе при посторонних, были целомудренны и лёгки, объятья нежны и невесомы. Все, кто видел их вместе, не могли не поразиться их безудержному сходству с Эддардом и Кейтелин; казалось, что замок перенёсся назад во времени, помолодев и вернув к жизни своих прежних хозяев. Для своего подвенечного платья она выбрала простую белую шерстяную ткань, которую, однако, решила самостоятельно расшить серебряной нитью по своему усмотрению. Платье плавно обтекало тело, расходясь под грудью, и, не обрисовывая линию талии, струилось вниз, расходясь в виде шлейфа. Нежная, изящная вышивка изображала собой переплетенные геральдические мотивы: шлейф украшали выпрыгивающие из воды форели Талли, далее следовали изображения двух скалящихся, глядящих в противоположные стороны лютоволков, а сверху были вышиты огромные драконьи крылья, поднимающиеся наверх, туда, где будет крепиться плащ. Сразу после объявления о помолвке Джон попросил Сансу написать письма с приглашениями на их свадьбу. «Ты мыслишь намного красивее меня, — шептал он ей в тот вечер, привычным нежным движением расплетая её волосы, отчего она закрывала глаза, улыбаясь в сладкой истоме. — Ты можешь убедить их в чём угодно намного лучше меня самого». Странное чувство охватило её после этого разговора, и позже, когда она писала и запечатывала пергаменты воском с двойной печатью — лютоволк и трёхглавый дракон, теперь только так. Волнение? Предвкушение? Гордость? Спокойствие? Всего понемногу, — однако это чувство было намного глубже; каждый день оно прорастало и крепло в ней, наполняя её ощущением душевного покоя и умиротворённости. В деловом формальном тоне её посланий сквозило что-то новое, неведомое для неё самой. Её письма, как и прежде, были полны уважения и вежливости, но она ощущала, что обращается теперь к лордам, как к подданным, подобно тому, как сюзерен обращается к своим вассалам; её тексты между строк дышали этим ощущением собственной значимости; она теперь не испуганная, забившаяся в угол девчонка, просящая помощи у всех и вся; она королева Севера, будущая жена принца и мать кронпринца, которого, она была уверена, носит под сердцем, и с этим должно было считаться. Но также, обдумывая его слова, она спрашивала себя: сможет ли она убедить в чём угодно его, Джона? Разве убедят его её доводы не покидать более Винтерфелл? Разве сможет она заставить его остаться подле неё, случись ему нужда покинуть её, упав на колени и умоляя? Нет. Сейчас их счастье было таким нереалистично полным, что она просто-напросто боялась, что в какой-то момент что-то неожиданно произойдёт, и всё рухнет, погребя их под этими осколками. Санса понимала, что он не сможет быть с ней рядом всегда: впереди были войны, походы, битвы, звук горна, бой барабанов, развевающиеся кровавые знамёна победы. Такой человек, как Джон, никогда не отправил бы своих людей в бой, отсиживаясь за толстыми крепостными стенами; не таков он был, Санса знала это, всегда восхищалась и боялась этого. Она имела над ним определенную власть, но достаточно ли было её, чтобы обстоятельства неизбежного будущего складывались в её сторону? Сейчас она ощущала нечто сродни собственничеству; ей хотелось, чтобы всё осталось, как сейчас, навсегда. Чтобы они оставались в Винтерфелле, а время проходило мимо них, не задевая; словно каменные изваяния в крипте, они бы жили сегодня: вчера и завтра не существовало бы для них. Как отчаянно и исступленно она желала этого, как неистово боялась, что весь их уютный мир, который они соткали на обломках своих судеб с таким трудом, внезапно рухнет, оставляя после себя зияющие незаживающие раны. Было что-то новое в её настроении. К страсти, которая еще недавно сводила их обоих с ума, выжигая изнутри дотла, заставляя держаться друг за друга, как за последнюю соломинку в этом мире, добавлялись иные чувства. Всё чаще Санса замечала во взгляде Джона, обращенного к ней, тёплую, почти отеческую нежность, семейную привязанность, спокойное счастливое умиротворение. Как часто он, бывало, приходил к ней по вечерам, чтобы просто побыть рядом с нею, рассказать о прошедшем дне, поделиться своими мыслями, почувствовать тепло её объятий, прикоснуться к её бархатной нежной коже. Казалось, он ничего не ждал от неё взамен, и Санса, понимая это, дорожила этим сильнее всего на свете. «Ах, зачем были все эти годы, — бессильно думала она перед сном, — отчего я не знала его таким еще тогда, до отправления в Королевскую Гавань? Было ли бы всё так же? Изменило бы это что-то? Столько времени, упущенного зря, столько душевных и физических ран… Теперь-то я уже его никуда не отпущу. Никогда, — обещала она себе, клянясь и в глубине души боясь этой лжи, — никогда». Теперь Санса ощущала в себе новое неведомое чувство страха, зародившееся глубоко и живущее где-то внутри неё, на самом дне её души. Она давно уже не боялась за себя, но теперь, когда он настолько прочно вошёл в её жизнь, чувства, мысли, она практически перестала ощущать между ними какую-то грань. Не будь у неё его, она бы внезапно ощутила себя так, как будто бы лишилась двух рук одновременно, а ними и сердца, и головы. Каждую ночь, что он оставался с нею, она прижималась к нему как можно крепче, бессильно задыхаясь в попытках стать ещё ближе, стать им, чтобы он теперь вечно носил её с собою, не расставаясь ни на секунду, и умер бы с нею, когда придёт время, в один момент. Он тёк по её венам, он был её мыслями, её снами, её самыми сокровенными желаниями и страхами. «Джон… Как же много в его имени! — думала Санса с какой-то невыразимой тихой грустью, присущей ей. — Всё — это он. Он — это всё». «Смотри! — кричала она себе немо, когда он, уставший и нагой, засыпал на её ложе, подле неё, — смотри! Во сне он выглядит совсем по-другому, проще, яснее, моложе. Как будто он больше никогда не откроет глаз, — как будто он будет жить вечно. Это всё для тебя! — кричала она себе мысленно, — каждый волос на его голове, каждый шрам на его теле, каждая царапина и синяк, — это всё для тебя, это всё ради тебя! Смотри и запоминай; отпечатай на своих зрачках эту картинку, выжги её в своём сознании, сохрани её в памяти — всё, до последних штрихов: как вздымается его грудь, когда он дышит во сне ровно и спокойно, как гулко бьётся его живое сердце, как подрагивают прикрытые глаза, видящие сны. Смотри! Запоминай! Не отводи взгляда! Высеки это в камне в своей голове, выплавь в бронзе, выкуй в железе. Пусть эта картина будет перед тобой, когда ты в очередной раз будешь провожать его в бой, или на брачное ложе, на войну, или в богорощу, — всё едино. Даже умирая, через полгода, рожая его дитя в крови и муках, или через десятки лет, прожив долгую счастливую жизнь в тени его знамён, славы, величия, ты вспомнишь точно это. Это всё для тебя, Санса! Это всё теперь твоё, милая! Ликуй, будь счастлива, вытри слёзы! Целуй его, пока вы оба ещё живы! Смотри, смотри, смотри!»