Зима пришла

Он снова и снова прикасался к чардреву, но ничего нового ему не являлось. Бран отчаялся, он чувствовал себя слепцом. Именно в этот момент, не тогда, когда лишился возможности ходить, потерял Ходора и Лето, не тогда, когда Мира исступлённо тащила его на себе через ледяную мёртвую пустыню, а сейчас, он чувствовал себя беспомощным калекой более всего. Он почти перестал спать, — каждую ночь он чувствовал, что за ним наблюдают синие, невероятно яркие глаза того, чьё имя запретно, пробирая его до самой души дрожью. В перманентной бессоннице, страхе и усталости вся его жизнь стала похожей на какой-то сумасшедший бег по кругу; порой он видел одни и те же видения по сотне раз, не понимая, зачем он видит их вообще. Мир вокруг него вращался быстрей и быстрей, а он оставался на месте, почти перестав различать, где явь, а где грёзы. Дела вне этого его внутреннего единения с Трёхглазым Вороном перестали его трогать. Иногда они возникали в его сознании, как беспорядочные обрывки, — он старался не замечать их, пытаться разделить их с тем, что он видел глазами чардрева. Внешняя жизнь больше его не заботила, она утекала через пальцы куда-то мимо него. Физическая его оболочка слабела с каждым днём, а эмоциональная — крепла. Он чувствовал в себе невысказанную силу, что-то, переполнявшее его, должное вот-вот прорваться сквозь него наружу. Эти новые ощущения терзали, мучали его; он отчаянно искал им выход, но не находил. Внутри него крепло знание того, что вот-вот должно произойти нечто важное, что, возможно, даст ему новый толчок, виток к пониманию и осознанию всего происходящего, некое связующее звено между прошлым и будущим, но он никак не мог нащупать в себе эту линию. Что-то мешало ему, удерживало. Казалось, вот-вот, еще миг — и он найдёт это знание, постигнет его, и оно пропитает насквозь всё его маленькое сломанное тело, как роса пропитывает траву и листья, питая мозг, словно корни питают дерево, и отражаясь в глазах, подобно птицам в озере, вырываясь на поверхность словами, яркими красочными картинками, такими реальными, словно бы созданными из плоти и крови. Бессознательная тоска и грусть терзали его сердце. «Кто я? — думал Бран. — Я — никто. Я — всё. Я — Трёхглазый Ворон, едва оперившийся и вытолкнутый из гнезда в попытках научиться летать. Я — лик чардрева в безмолвной Богороще Винтерфелла, я — отец, сидящий подле горячего пруда, полирующий Лёд масляной тряпицей. Я — мать, со страхом в первый раз ступающая в неприветливую суровую богорощу, в которой обитают безмолвные и древние, как сама жизнь, боги Севера. Я — Лето, сотни раз отдающий свою жизнь за Брандона Старка, я — дядя Бенджен, молчаливый и холодный, с укором глядящий на возвышающуюся Стену по обратную её сторону, которую он поклялся защищать до конца своих дней. Я — Джон Сноу, ведущий дозорных в бой против одичалых, а затем умирающий от ран, нанесенных их же руками». Стоял невероятно холодный бесснежный день. В безветренном воздухе богорощи, казалось, замерзало дыхание, а кровь непроизвольно стыла в жилах даже запахнутого в тёплые меха и варёную кожу тела. У пруда было зябко и неуютно, но Бран дал себе слово остаться здесь до вечера и пытаться… летать. Пальцы, обхватившие белые обледеневшие ветви чардрева, казались бескровными и неживыми. Любой, кто увидел бы Брана сейчас, ни за что не принял бы его за настоящего человека. Бледное, почти лишённое выражения лицо, обтянутое тонкой пергаментной кожей, запавшие глаза неестественно закатились, губы подёргиваются, как у безумца, в какой-то бессмысленной молитве-шепоте. «Я должен увидеть, — шептал Бран, — я должен, должен…» Возникшее перед ним в своём белом сиянии видение перенесло его на стену. Он взирал с её бескрайней иступлённой высоты на раскинувшуюся снежную равнину внизу, голую, затем едва начинающую покрываться одинокими деревцами, объединявшимися в густой лес поодаль. Он знал, что находится в этом лесу. Оно следило за ним тысячами немых, никогда не закрывающихся мёртвых глаз. Тысячи оледеневших бесплотных рук тянулись к нему, вызывая неподдельный ужас, холодящий кровь в жилах. Метка, оставленная прикосновением Короля Ночи на его руке, обжигала Брана своим холодом. Он увидел ворона, сидящего на постройках вверху стены недалеко от него, и стал им. Ворон взлетел, подчиняясь его воле, глухо каркая, и, расправив крылья, поплыл над безжизненной ледяной пустыней. Вокруг были только мёртвые, мёртвые, мёртвые… Они видели его, проклинали своими немыми языками в бессильной ярости ко всему живому. Армии их не было числа: были там и мужи Ночного Дозора, сложившие свою жизнь в этих никому неведомых диких местах, и одичалые, рождённые и умершие за стеной, никогда не ступавшие за стену, не видевшие южного согревающего солнца. Дети, старики, женщины, — все стояли плечом к плечу, неупокоенные, вооруженные мёртвой злобой, поднявшей их из безымянных могил. Впереди полуклином их вели Иные, сидящие на мёртвых лошадях, полусгнивших и распадающихся. Были среди них так же огромные ледяные пауки, словно сотканные из инея и снега, подобно самим Иным. По краям их войска шли мёртвые животные, целые стаи волков, медведей, рысей, оленей, с пустыми, проеденными червями вытекшими глазницами, наполненными синим сиянием, разодранными шеями и животами, из которых вываливались замёрзшие кишки и внутренности, давно остывшие, покрытые инеем и разложившиеся. Все они двигались в одном направлении: к Стене. Бран заметил впереди Короля Ночи. Он медленно поднял голову, следя за вороном-Браном взглядом. Словно ниоткуда он достал нечто, похожее на рог. «Рог Зимы», — сверкнуло в сознании Брана, и сердце пропустило удар. Прижав рог к мёртвым нечеловеческим губам, он издал самый ужасающий, отвратительный звук, который когда-либо слышал кто-то из живущих. Бран пытался заткнуть уши, но не мог, ибо руки его были крыльями. Звук был протяжным, долгим, убивающим в самой душе всё живое. Когда он стих, Бран наконец смог вздохнуть и открыть глаза, снова в своём образе, стоящий на Стене. Ничего не происходило, и сердце Брана забилось сильнее от давно уже неощущаемой радости. Ничего не происходило! «Это был не тот рог! — с облегчением подумал Бран, — не рог Джорамуна, они не нашли его!» Но тут внезапно что-то гулко хрустнуло, словно какая-то немая пружина, находящаяся в самом центре Земли, лопнула, и трескучий звук прокатился эхом по всей некогда могучей и нерушимой Стене. Бран пошатнулся, но устоял. В этот самый миг, словно хрустальная, Стена начала рушиться, повергая Брана в неописуемый ужас. Осколки под его ногами множились, крошась и истираясь один о другой в пыль, и Бран рухнул вместе с ними вниз, в пропасть, разверзавшуюся под ним, поглощающую его, дневной свет и всё живое… Бран вздрогнул и открыл глаза. Он всё еще был дома, в Богороще. Солнце по-прежнему светило, посылая на мир свои холодные неприветливые лучи, не сулящие тепла. Задумавшись, Бран снова закрыл глаза. Он видел будущее, и в этом не было сомнения. Страшное, терзающее его разум, но всё же будущее. Немного отдохнув, он снова приник к сердце-дереву, переносясь во времени и пространстве далеко отсюда. Он опять оказался на Стене, в Чёрном Замке, но, похоже, задолго до нынешних событий. Бран был в узкой, бедно обставленной комнате, наедине с женщиной, пугавшей его с первого взгляда. Она была одета в красное с ног до головы, волосы её тоже были какого-то особенного тёмного оттенка крови, на шее горел и пульсировал живым пламенем рубин. Женщина, не моргая, глядела в огонь в очаге. Он то вспыхивал, то угасал вновь, переливаясь какими-то яркими, неестественными оттенками. «Жрица Рглора из Асшая, — как-то само собой понял Бран, — это она подняла моего брата из мёртвых». В комнате было темно и так жарко натоплено, что дышать становилось с каждой минутой всё тяжелее и тяжелее. Воздух душил и обжигал его изнутри. Он не мог понять, откуда исходит этот испепеляющий жар, — то ли из очага, то ли от самой женщины. Шепча какие-то слова на неизвестном ему языке, она вглядывалась в огонь, время от времени проводя над ним рукой медленно и плавно, — языки пламени не обжигали её белую кожу. «Покажи мне Принца, который был обещан, — наконец различил Бран слова в её шепоте, — покажи мне нашего спасителя», — обращалась она к пламени. И пламя отвечало ей нечеловеческим шепотом, который Бран уже слышал, когда был по ту сторону Стены: — «Сноу. Сноу. Сноу». Бран вздрогнул и поёжился, отступая на несколько шагов назад в поисках двери, как вдруг внезапно женщина обернулась, словно могла увидеть его. В её глазах он видел яркое обжигающее пламя, и еще что-то тёмное, неведомое. «Смерть». — Я знаю, кто ты, — обратилась женщина к Брану, и он испуганно вздрогнул, пятясь назад. — Скажи ему, что он — Принц, который был обещан, так мне возвещал Рглор. Владыка Огня лишь два раза вернёт его для битвы с тем, чьё имя запретно, а на третий — заберёт без сомнений и сожалений. Скажи им всем, и они успеют спасти то, что дорого. Мы ещё встретимся. Глаза её свернули, подобно кровавому рубину на шее, и видение растворилось. Затем Бран снова перенёсся куда-то во мглу, оказавшись прямо на поле брани, посреди сражения. Было так темно, что он едва мог различить хоть что-то, кроме искр, высекаемых скрестившимися мечами, возни людей, запаха крови и смерти. Где-то впереди себя он видел бледный переливающийся свет и шёл на него. Чем ближе он подходил, тем ярче становился свет, тем теплее становилось вокруг. Он начал различать людей, — братьев Ночного Дозора, людей из Винтерфелла, с которыми он ещё сегодня сидел за одним столом, людей со знамёнами Долины; Талли бились спина к спине с Фреями, северяне — с южанами. Огромное людское войско билось с войском мертвецов, ещё большим по числу. Бран, не останавливаясь, продолжал идти на сияние, становящееся почти ослепляющим; казалось, что солнце спустилось на землю, распространяя свой божественный свет и жар. Дав глазам немного привыкнуть, он начал различать в этом сиянии человека, одетого в дымчатую кольчугу, на каждой чешуйке которой переливались валирийские письмена, то вспыхивая ярким огнём, то угасая; но основное свечение исходило от его меча, составляющего словно часть него. Он разгорался тем ярче, чем больше мертвецов окружало воина. Меч при каждом ударе рассыпал вокруг себя столп огненных горящих, словно угли, искр, зажигавших всё вокруг. Когда один из Иных оказался возле воина, схлестнувшись с ним своим ледяным оружием, сияние меча немного побледнело, и Бран различил лицо Джона. Сердце бешено заколотилось, вырываясь из груди. Он хотел помочь своему брату, но не знал как. Слёзы навернулись на глаза. — Джон! — закричал Бран, — Беги, Джон, вам не победить, беги, Стена пала!.. Джон обернулся, словно в гуще этого боя услышал слова Брана, и пропустил удар, сбивший его с ног. Следующий удар пришёлся по его кольчуге, и когда Бран уже зажмурил глаза в немом ужасе, кляня себя за свою глупость и бессилие, оказалось, что она ни капли не деформировалась, отразив удар, подобно мечу. На секунду Брану показалось, что он увидел изумление в синих глазах Иного. Джон встал и, больше не обращая внимание на брата продолжил бой, пока его меч, неистово вспыхнув, не пронзил Иного, как нож масло. Тот вскрикнул неестественным криком, издав звук, на который человек не был способен и от которого перепонки задрожали в ушах, затем рассыпался ледяными осколками. Бран распахнул глаза, расцепляя пальцы. Корни выскользнули из его рук. «Я должен сказать им, я должен спасти их, пока не поздно…» — шептал Бран, лёжа на снегу с широко открытыми глазами, вглядываясь в пустоту северного безоблачного неба.