Зачем ?

От начала и до конца рука неотъемлемо вела за собой… Ты не цеплялся, не делая ответственного шага, руки своей не упуская, шёл вперёд и ждал конца истории.

      В большом доме я была одна, но недолго. Позже ко мне присоединилось сожаление, казалось, его было не так много, но со временем оно перерастало в вину и прочие неприятные ощущения, что не давали мне покоя.       Я проснулась от того, что меня тормошил брат. Он вернулся, или это очень ясный сон? Я, будучи ещё сонной, обняла его. Он был счастлив. Он предстал в другой одежде, не в той, в которой я его видела в последний раз, она была другой, такой же древней, как в те года, о которых он мне говорил. В дни, что одолевали меня, я всё же покопалась в моде тех веков и имела понятие стиля того времени.       — Я так скучал. Три месяца тебя не видел, а чувство, словно три года прошло.       — Что? — разлепив сонные глаза, я смотрела на него. Всё моё внимание было сосредоточено на нём.       — Я пришёл за тобой. Теперь ты готова увидеть то, что видел я.       Сказать, что я была в запутанном положении, — это ничего не сказать. Я пыталась разобраться, но мой всё ещё спящий мозг говорил «нет».       — Да, меня не было три месяца, разве ты не рада меня видеть? — спрашивал он, удивлённо и обиженно.       — Я рада, но прошло всего три дня.       Он задумался, а после выдал:       — А, понятно, значит, время здесь течёт по-другому, это интересно.       Я смотрела на него с облегчением и непониманием. Пока я была в этом состоянии, мой брат рассказал, что стал очень известным человеком и получил в свои руки ту оперу, рассказал о том, что Призрак писал ему письмо, где приветствовал его и просил не быть глупцом, ну, вкратце. Потом он показал мне тот конверт. Письма было три: первое — то, о котором он говорил, и два других — о том, что Призраку нравилось, что наконец-то появился достойный директор его оперы. В общем, от всего этого меня знатно покорёжило.       Всё это капало на весы сомнения и заставляло верить в безумие брата. Логика говорила, что эти письма возможно подделать, но слова, что были написаны на бумаге, этот почерк и инициалы «П.О.», а про печать черепа я вообще не хочу говорить. Это всё словно холодок, который пробегал по моим пальцам, заставляя нервно дёргаться.       Вопросы и любопытство похожи, но тем не менее вопросы можно оставить без ответа, любопытство же само берёт и находит ответы. — Ну, и ты видел его?       — Можно и так сказать.       — И как он выглядит для тебя?       — Ну, он точно не скелет и не призрак, он очень талантливый человек. Насчёт скелета. Подобно записям, которые были словно жёлтая пресса у нас, у них были нелепые слухи, искажающие действительность, дабы приукрасить историю, напугать и впечатлить недалекие умы. У него есть лицо, только одна его часть скрыта.       Я внимательно слушала брата.       — И я попал не в 1869, а 1867, на два года раньше, и я знаю, почему, я кое-что не учёл, но теперь все мои подсчёты верны. Мы должны отправиться завтра ровно в 5:00, чтобы попасть в цикл времени.       Я слушала его и мне становилось не по себе. Прошлое — это не то место, в которое я хотела бы попасть.       По словам Андрэ, он покинул своё место ненадолго, сказав, что едет за сестрой, которая будет жить с ним.       — Неужели ты не можешь успокоиться? Зачем тебе меня туда тащить? Зачем?       На что мой брат просто добродушно улыбался. Его руки опустились на мои плечи:       — Так надо.       Вот так вот просто, без доводов, без веских причин, просто надо. Он что-то опять скрывает, и мне кажется, на этот раз он мне ничего не скажет. Наверное, это его наказание мне за то, что не смогла сразу пройти с ним первые шаги навстречу тому, что он хотел. Теперь он будет терзать меня.       От всей этой нагрузки, которую он перекладывал на меня, я вспомнила время, когда курила. Тогда у меня были не самые лучшие времена, и сигареты помогали мне бороться с тем периодом моей жизни. Тогда мои волосы были по плечи. Я вспоминала каждый мой день, каждую выкуренную сигарету. Да, тогда моё обоняние просто отбилось, меня раздражал этот запах, но, когда дым проходил по лёгким, я успокаивалась, и мне было легче его переносить. Казалось, он навсегда поселился в моей коже, волосах и лёгких, поэтому я бросила эту вредную привычку. Иногда, когда тяжёлые мысли загружают меня, я вспоминаю те выкуренные сигареты и успокаиваюсь. Что удерживает меня от того, чтобы снова курить? Запах. Если бы у смерти был запах, она бы пахла табаком.       Что делать? Я уже устала от всего этого. Пусть будет так, я могу говорить «нет» бесконечно. В этот раз он утащит меня туда, куда я не хочу попасть. Андрэ больше не даст мне шанса убежать, он называл меня жестокой в своей голове. Я знаю, в мыслях он обвинял меня в том, что я отступила, но потом простил, ведь если я чего-то не хочу, я не буду делать это ни для себя, ни для кого-то.       Опять этот лес, опять всё повторяется. Только на этот раз он толкал меня вперёд, в тот проём, в глубь дерева. Каждый маленький шаг давался мне с трудом, я не видела ничего, только кромешную тьму впереди и мои руки, что вытягивались в поисках конца этой дороги. Я ждала, когда мои руки встретят стену, но её всё не было. Я чувствовала руки брата, которыми он продвигал меня вперёд, держа за плечи, словно я статуя, которая не собиралась передвигаться.       И вот настало светлое утро. Мы вышли, и я повернулась к Андрэ. Непонимающе смотрела на него, а потом на то дерево, из которого мы вышли.       — Я сошла с ума? — спрашивала я себя вслух, но брат подумал, что я спрашиваю его.       — Нет, сестра, ты такой же, как и я, путешественник во времени.       Меня это все не радовало, я была в шоке, и брат это понял. Он обнял меня, пытаясь успокоить мои мысли.       — Не волнуйся, я с тобой. А теперь переоденься, вот, — он протянул мне чемоданчик, на который я не обращала внимания всё это время. — Ты пока переодевайся, а я пойду проверю, приехал ли экипаж. И кстати, тут есть озеро, посмотри на него, — он показал рукой назад и ушёл.       Пока он уходил, я лишь смотрела на его спину и стояла, как растерянный ребёнок, который не знал, что будет дальше. Ладно, я принялась переодеваться и скажу вам: это та ещё морока. Все эти завязочки, крючочки, а корсет — это вообще кошмар. Кое-как я надела на себя платье светло-голубого цвета. Оно мне понравилось, милое, но штаны, которые были на мне, я не сняла. Я сняла кофту и накидку, но нижнее бельё оставила. Честно, в те века было не нижнее белье, а пытка. Хорошо, что я положила в свой рюкзак всё самое необходимое.       Платье сидело на мне хорошо, а штаны давали хоть какое-то чувство, что всё хорошо. Это всего лишь прогулка, всего лишь маскарад.       В чемоданчике брата было ещё из чего выбрать, но после моей долгой возни я уже ничего не хотела. Я просто бросила всё около этого дерева и пошла по направлению к тому озеру. Когда его нашла, вид был очень красивым. Восход солнца и лучи, что отражались на воде, давали всему некую волшебность. В отражении воды я видела себя: среднее телосложение, тонкости во мне были, но я никогда их не замечала, и мои короткие рыжие волосы. В эти годы было не принято, чтобы девушка была с короткими волосами.       Из раздумий меня вырвал брат. В руках у него был парик.       — Да, придётся тебе носить парик, — подойдя ко мне, он помог надеть его правильно.       — Я еле надела это платье, Андрэ.       — Надо было остаться и помочь тебе, но ты ведь сама разобралась, умница. Я нанял тебе служанок, которые будут помогать тебе одеваться.       При этом раскладе я представила их лица, когда они увидят моё нижние белье, и невольно засмеялась. Судя по всему, брат понял из-за чего я смеюсь. Ну, не думал он, что я соглашусь прийти с ним сюда да без единого кусочка современности.       Брат вёл меня под руку, мы выходили из леса. В его руке был чемоданчик и мой рюкзак, а в моих штанах, под платьем, в кармане, был телефон, который стоял на беззвучке. В рюкзаке была солнечная зарядка для него.       Когда мы окончательно вышли, я увидела конный экипаж и двоих людей, которые пошли нам навстречу. Они положили багаж и помогли забраться в карету. Почему-то это ввергло меня в уныние. Я привыкла к машинам, звуку двигателя и запаху машинного масла, а карета и эти кони отдавали запахом соломы, конного пота и навоза. В карете, что самое интересное, было набрызгано духами с ароматом цитрусов: лимона, апельсина и, кажется, грейпфрута. Да, сочетание просто фантастическое. Всё это предвещает не самый лучший расклад для меня.       Меня укачало, и я забылась сном. Плечо Андрэ было для меня подушкой. Мы ехали где-то часа два или три, на машине было бы быстрее. Да, я буду ныть и всё сравнивать и говорить снова и снова, что будущее рулит во всех отношениях.       — Проснись, — брат потормошил меня, и я открыла глаза, — мы приехали, это наш дом.       Он протянул мне светлые перчатки. Я надела их, брат посмотрел на меня с улыбкой и сказал:       — Настоящая леди, этот парик тебе идёт.       — Да, он намного кучерявее, чем мои волосы.       — Я помню, когда твои волосы были каштановыми и по плечи. Ты тогда ещё курила.       — Нашёл, что вспомнить.       Он вышел из кареты и подал мне руку. Я спустилась. Да, поместье было огромных масштабов. Я посмотрела на Андрэ:       — М-м-м, а ещё больше найти не мог?       Он засмеялся.       — Ну, такому богатею, как я, полагается иметь такое. Честно говоря, это было самое маленькое, всего 150 комнат.       Он увидел мой возмущённый взгляд. Зачем такой огромный дом, в нём же потеряться можно? Я сравнивала с тем домом, который был в будущем. Да, там было много места, но там я чувствовала себя уютно и не боялась заблудиться, а смотря на эту махину, я подумала о GPS или о карте.       — Это не дом, это лабиринт.       Андрэ всё это забавляло, всё моё негодование.       Я уже знала, чем займусь. Буду изучать этот лабиринт, чтоб потом не заблудиться ночью, когда захочется пойти в сад, который был у этого поместья.       Дни и ночи я проводила за изучением книг, ведь интернета не было. Правда, тех писателей, что были в будущем, я не нашла, зато нашла много классики, которую я прочла в будущем. Было тяжело найти ту книгу, которую я бы не знала.       Я закрывалась в комнате, которая была в отдалённости, подальше от слуг. Когда я проводила время за игрой на пианино и пела песни, я требовала, чтобы слуги не подходили ко мне, оставив меня одну, а брат всегда старался проскочить в комнату, как кот, что отказывался быть поодаль от хозяина. Меня, конечно, это бесило.       Я находила чем себя занять.       И вот в один из дней он предложил мне пойти в ту оперу, на выступление. Да, мой брат большой молодец. Пообещал сводить на выступление дивы в опере, привёл, но не в нашем времени, а в прошлом.       Это, конечно, было интересно. Выступление было качественным, все певцы были на высоте и, что самое интересное, эта пьеса была мне не знакома. Потом брат рассказал в своём кабинете, что это Призрак её поставил, он безгранично талантлив.       Нашу беседу прервал стук в дверь.       — Да-да.       — Андриан Ринрас, можно вас?       — Да, сейчас.       Андрэ покинул меня, и я осталась наедине с собой. Походила по кабинету, он был объединён с комнатой для отдыха. Кресла, зеркала круглой формы на стене и пианино — вечный мой друг.       — Куда бы я ни пошла, ты со мной, -улыбаясь, я аккуратно провела рукой по клавишам.       Я сняла перчатки и достала заколки, что держали мою прическу, освобождая волнистые волосы. Цвет этого парика был чуть-чуть похож на цвет моих родных волос, он напоминал ржавчину.       Я посмотрела в зеркало, в котором отражалась. Да, сегодня я выглядела лучше, чем обычно.       Мои пальцы опустились на клавиши. Музыка, что заполняла комнату, забирала меня с собой. Но почему-то мне казалось, что кто-то слушает мою музыку, это был не мой брат. Словно в комнате я была не одна, со мной был кто-то ещё. Кажется, у меня развивается паранойя. И тут я вспомнила слова брата про Призрака оперы. Он всюду и везде благодаря тому, что он конструировал каждое помещение. Он может быть где угодно. Почему-то это заставило меня чувствовать себя максимально некомфортно. Я не любила, когда кто-то без моего разрешения вторгался в моё пространство, учитывая, что Призрак считает, что это его опера и он хозяин. Это его территория, то есть он здесь и царь, и бог.       От такого расположения вещей мне стало гадко на душе, я оборвала свою игру и отвернулась к окну, что выходило на улицу. Встав со стула, я направилась к нему. Тьма сгущалась за окном, и какой-то человек зажигал фонари, медленно, аккуратно и не торопясь.       — Грустишь, сестра? Может, споёшь мне?       Андрэ был весел, видимо, получил хорошие новости. Меня это не интересовало, как и обычно.       — Нет, я не в настроении.       — Ну, может, тогда по бокалу вина или шампанского, чтобы ты расслабилась? А то ты какая-то напряжённая, я вижу что-то случилось.       Он подошёл ко мне, взяв меня за плечо, и стал вглядываться в моё лицо.       — Скоро опера опустеет, и, может, ты споешь мне? А я аккомпанирую тебе на фортепиано.       Прошёл час, и опера была пуста, а мы с братом выпили пару бокалов, что, собственно, подействовало, и я немного расслабилась. Поняв это, Андрэ шёл под руку со мной, прямо в зал, где была сцена. Он сел за рояль, открыл крышку и посмотрел на меня.       — Что споёшь? — заинтересованность и ожидание читалось в его глазах, а также лёгкое опьянение, которое бодрило, смешинка, что была на его губах. Он улыбался.       — А что бы ты хотел услышать?       Я давно не предлагала ему выбрать песню.       — О-о-о, я даже не знаю. Удиви меня, муза, а я подстроюсь под твой голос, — он размял пальцы.       — Хорошо.       — Только выйди на сцену, там акустика лучше, — он показал рукой на сцену.       Перед тем, как выйти, я сказала ему начать «Аве Мария». Я зашла на сцену, и он заиграл, а за музыкой последовал моё голос.

Аве Мария, Прости меня, Что перед тобою Я продолжаю стоять, Аве Мария, Я не умею Склонять колен. Аве Мария, Защити меня От страдания, зла и безумцев, Что правят на земле, Аве Мария, От чужестранцев, Что приходят отовсюду. Аве Мария, Выслушай меня, Сделай так, чтоб упали барьеры между нами, Ведь все мы — братья. Аве Мария, Приглядывай за мной Днем и ночью, Аве Мария, Защити меня, Приглядывай за моей любовью, За моей жизнью, Аве Мария!

      Мой голос смолк, и Андрэ так на меня смотрел, словно эта песня тронула его душу. Я улыбалась, смущённо пряча взгляд. Сойдя со сцены, я подошла к нему:       — Тебе понравилось?       Он молчал и смотрел на меня с изумлением.       — Ты была словно ангел, который обращался с песней людей к тому, кто может что-то сделать. Это было очень красиво.       — Андриан Ринрас, от вас я такой похвалы ещё не слышала, — я в шутку перешла на официальный тон, и улыбка не покидала меня.       Это алкоголь в крови виновен в его впечатлительности, или дело в моём исполнении? Я редко баловала его своими песнями.       — Думаю, с тебя достаточно, — я забрала его бокал и допила напиток.       — Ну нет, ещё одну песню и всё, пожалуйста, — канючил, как малое дитя, Андрэ.       — О дорогой, милый Андрэ, ты словно малое дитя, я спою тебе колыбельную, чтобы ты успокоился, — я, словно мать, говорила с ним ласково. Моя рука погладила его такие же рыжие волосы, как и мои. Я села рядом и стала наигрывать на рояле, а после напевать:

Мне бы крылья, чтобы укрыть тебя, Мне бы вьюгу, чтоб убаюкала, Мне бы звёзды, чтоб осветить твой путь, Мне бы видеть сон твой когда-нибудь. Баю-баю-бай, Ветер, ветер, улетай, И до самого утра Я останусь ждать тебя. Мне бы небо чёрное показать, Мне бы волны, чтобы тебя укачать, Мне бы колыбельную тишину. Точно корабли, проплывают сны, Баю-баю-бай, Ветер, ветер, улетай, И до самого утра Я останусь ждать тебя, Баю-баю-бай. Баю-баю-бай.

      Когда я закончила колыбельную, мой брат прикорнул у меня на плече.       — Андрэ, ты уснул? Проснись.       Вот же, а хотя я сама виновата. Усыпила уставшего брата. Иногда я думала, что мы с ним близнецы. Похожи друг на друга, но абсолютно разные. Мама с папой всегда говорили, что мы с ним близнецы, только другие, разновременные.       Я и сама ненадолго прикрыла глаза, совсем чуть-чуть.

А за ними следил он. Скрываясь в тени пятой ложи, его тоже тронула песня. Тронул голос, что не звучит для зрителей. Талант, который не хочет видеть мир. Ироничная часть: тот, кто вынужден скрываться, и та, которая может показаться, но не желает этого.

      Всего секунда с закрытыми глазами, и Морфей унёс меня с собой. Я уснула так крепко, что не почувствовала, как брат взял меня на руки и понёс в гримёрку на софу, где укрыл пледом.       Я проснулась, когда на часах было 3:33. Ещё ночь, а до рассвета не скоро, но Морфей больше не хотел меня забирать.       Я вздохнула, потирая глаза. Как я умудрилась уснуть в этой одежде? Корсет ужасно давил, пока я спала. Мне казалось, что кто-то душит меня, душит всё тело. Я откинула плед и огляделась. Это была гримёрная примы оперы. Везде цветы, этот запах роз, лилий и пионов, подобно туману, завладел всей комнатой. Такой перебор, казалось, запах приятных цветов настолько плотный, что мог впитаться в одежду.       Никогда не любила запахи, которые впитывались слишком сильно. Да, мне нравилось пахнуть тем или иным запахом, но недолго. Запахи быстро мне надоедали, мне нравилась политика запаха, свойство выветриваться.       Я увидела окно, где была ширма, потом туалетный столик и огромное зеркало в раме на уровне двери, занимавшее большую часть стены. Если войти в гримёрку и двигаться прямо, то можно подойти к зеркалу.       Встав с постели, мои босые ноги встретили холодный пол, но не настолько, чтобы взвизгнуть, подобно мышке, что попала в мышеловку.       Раз мы остались ночевать в опере, мне нужно было переодеться. Не хотелось дальше оставаться в наряде, который меня убивал.       Я направилась к окну, чтобы впустить прохладу ночи. Свежий поток воздуха лёгким шёлком ласкал моё лицо. Я закрыла глаза и сделала пару глубоких вдохов, но в корсете это тяжело получалось, поэтому я стала копошиться, снимая с себя это ненавистное платье, направляясь к ширме. Там был шкаф, который предлагал разные наряды. Кое-что мне пришлось по вкусу: белое лёгкое платье на лямках, напоминавшее чем-то платье нимфы, не хватало только листочков и венка. В нём мне было легко.       Сверху, чтобы скрыть открытые руки, я надела серебряную накидку с капюшоном. Да, видимо, это костюм из какой-то сказочной пьесы. За ширмой было небольшое зеркало на подставке.       Дорожка из одежды, которую я разбросала, была подобна коврикам для того, чтобы я не встречала прохладный пол босыми ногами.       Нижнее белье на мне было кремового цвета и сливалось с кожей, поэтому мне было вдвойне удобно. Меня всегда бесило, когда лямки топа или лифчика были заметны или просвечивали трусики. Я имею в виду, когда надеваешь что-то и всем видно, какой цвет твоего белья. А кремовый был сродни хамелеону, заставал всех врасплох, заставляя думать, что ты не носишь белье, так как оно не бросалось в глаза.       Я смотрела на себя, и моя рука трогала волосы, что волнами струились до талии. Я сняла парик, моя голова немного вспотели. Взъерошив чуть влажные волосы, я почувствовала запах ванили. Мне нравилось, когда волосы так пахли.       Теперь я была похожа на эльфа. Образ сменился, вместо нимфы мы получили эльфа с короткими огненными волосами, и моя стройность казалась хрупкой.       Я вышла из-за ширмы и хотела уйти из этой гримёрки, но, бросив кроткий взгляд на большое зеркало, я словно вспомнила о его существовании и направилась к нему, чтобы ещё лучше себя рассмотреть. И вправду, я выглядела волшебно. Я могла бы сыграть эльфа, если бы меня попросили. Мне стало так весело. Я вспомнила сказки, что так любила, про лесных эльфов, которые были не больше спички, они светились, подобно светлячкам, и у них были крылья. Они летали по лесам и своим звонким, мелодичным смехом радовали всех, кто мог их услышать. Устраивали балы в каждое полнолуние и превращались из маленьких эльфов в больших. Танцевали ночь напролёт и пели песни. Танцевать на их бал приходили все: птицы, звери и даже люди.       Да, я знаю, что эльфы — это одна раса, а феи — другая, но в этих сказках эльфы и феи — одно существо.       Папа всегда находил мне все сказки, где были эльфы, а я всегда одевалась, как они. Крылья и платья, которые напоминали листья, что собрали вместе, острые кончики были у ног и переплетали руки.       Моя самая любимая сказка была про фею Лану, которая отличалась от всех. Лана дарила свои песни только тем, кто нуждался в них. У неё были красные волосы, будто кровь людей, которые страдали. Другие феи пели для всех, она же пела только для тех, кто был с ранимой душой. Её песни исцеляли и душу, и сердце.       Пока я забавлялась своим видом, я даже не заметила, что что-то себе напевала. Просто музыку из одного мультика про Дюймовочку, которая встретила принца фей.       Детские воспоминания накрыли меня, и мне было радостно. Я словно забыла обо всём на свете, были только я и это зеркало. Но мне казалось, что кто-то был в этом зеркале или за ним, я не видела его, но начинала чувствовать взгляд на себе. Видимо, вспомнив о сказках, моя фантазия решила со мной поиграть, и воображение стало пытаться меня напугать. Как нехорошо, воображение, стыдись себя.       Я думала, что если стану вглядываться в зеркало усерднее, то смогу увидеть того, кто прячется в нём, подобно тени в темноте. Это было бессмысленно увидеть то, что не хотело, чтобы его видели. Я это понимала, и мне было неинтересно. Я отбросила от себя эту загадку прочь, словно приставучий мотив песни.       Все загадки для меня были подобны болезни, которая норовила пристать, чтобы я заболела ею, но я не поддавалась. Просто у меня иммунитет.       Я отвернулась от зеркала и направилась к двери. Выйдя за неё, мне послышался чей-то вздох, который казался расстроенным из-за того, что я ушла. Но он был настолько тихий, что и вовсе казалось, что это всё мои выдумки.       Пока я шла к своему брату в кабинет, я думала об этом. Мне кажется, я просто ещё сонная и сон не прошёл. Да, так и есть.       Найдя брата спящим на софе, я залюбовалась его безмятежным лицом. Я расплылась в улыбке и погладила его волосы, которые по длине были как у меня. Она была приблизительно от кисти руки до кончиков пальцев. Цвет был одинаков что у него, что у меня. От моего прикосновения Андрэ немного поворочался и ненадолго открыл глаза.       — М-м-м, эльф? — и, причмокнув, уснул дальше.       Меня это рассмешило. Он оценил мой вид, взглянув один раз и находясь в спящем режиме. Да, он всё мог оценить и прокомментировать в один момент, такова его способность.       — Спи, Андрэ, спи.       Оставив брата спать, я думала, чем заняться до рассвета, и решила немного побродить по опере.       Была абсолютная тишина. Не спеша, шаг за шагом, я блуждала по всем этим лестницам то вниз, то вверх, рассматривала всё, что застыло в тишине: вещи, декорации и костюмы. Я была одна в полумраке, лишь небольшой свет давал какое-то подобие видимости.       Я снова вышла на сцену, чтобы полюбоваться на пустынность зала оперы без зрителей. Я проходилась взглядом по каждому свободному месту. Когда я закончила смотреть на зрителей, которых не было, я спустилась вниз, к инструментам, которые были оставлены. Кроме рояля, там были и другие: арфы, барабаны, цимбалы и прочие.       Я рассматривала их внимательно, они отличались от обычных, что были у музыкантов. Все инструменты были ручной работы, украшенные искусно, так же, как и опера, олицетворяли тонкость красоты, которую мог почувствовать не всякий, подобно еле уловимому аромату, что был нежным, что был подобен тихой песне музы, которая пела тихо, и только ты был способен её услышать.

Искусство оно разнообразно: чудовищное, прекрасное, тонкое; тоньше, чем любая материя.

      Я подошла к арфе, чьи струны напоминали серебряную нить, мерцающую в тусклом свете. Мои пальцы легко прошлись по ней, словно ветерок коснулся струн.       Я смотрела на рояль с его узорами, что были на дереве словно волны моря. Мне не хотелось сейчас играть. Похоже, это было впервые, я видела этот инструмент и не желала прикоснуться. Я всегда хотела играть на нём, словно возлюбленная, что целовала своего избранника каждый раз, как видела перед собой.       Но сейчас мои пальцы не жаждали клавиш под собой.