Моя одноклассница

Мин Юнги

— Прекрасно ведь. Правда? Знаю, ты немного недолюбливала его, потому что беспокоилась за меня. Но не переживай. Джин вправду хороший человек. Он меня не обидит… Ты ведь не обижаешься, онни? — Н-нет… Чего бы это? Поздравляю. — Спасибо~. А, кстати, ты что-то хотела сказать. — Да? Аааа… с головы вылетело. Наверное, мелочь какая-то. Забудь.       Я улыбнулся. Всё в порядке… А внутри давно уже разбился на осколки. Нет. Осколков нет. Ни осколков, ни малой крошки. Ничего. Всё разбито вдребезги, пропало бесследно, унеслось ветром, оставляя только пустоту.       «Я встречаюсь с Джином». В тот миг. В тот самый чертов миг будто что-то рухнуло. Я понял, что не только принятые решения влияют на нашу судьбу, но и не принятые тоже. И даже больше, чем мы можем себе представить. Каждое несказанное слово. Каждый несделанный шаг. Всякое сомнение. Опоздание. Всё… всё решает. Вопрос только в том, пойдет ли это нам на пользу, или уничтожит. Полностью. Не оставляя никакого шанса возродиться, собрать себя, как тот гребаный несчастный пазл. И вроде ты говоришь себе, что нет трагедии, бывает и хуже. Но не можешь, блин, не можешь перечь себе самому, что тебе больно, что ты разбит, уничтожен. Ты можешь делать вид, что тебе плевать, ты не тронут. Однако тебе не убежать от себя, от того, что чувствуешь, от той смеси не пойми откуда взягшегося страха и разочарования, и от долбаной боли в животе. Будто до тех пор в нем расцветали розы. Но ты, придурок, забыл о шипах, что разрывают тебя изнутри. Не только! Не обманывай себя, глупец. Сердце-то тоже тщательно обмотанное, сжатое, и, наконец, разорванное на мелкие клочья. Ты и вправду думал, что это обойдёт тебя стороной, наивный?       «Я встречаюсь с Джином» — как-то это слишком нереально, малоправдоподобно. На миг мне даже показалось, что эти слова в действительности не прозвучали, что послышалось, что это чья-то злая шутка, плохой сон. Однако, увы, с кошмара этого я так и не очнулся. Это было правдой. Самой настоящей. Жестокой. Той самой, о которой как раз таки говорят «Правда глаза колет». И в этом мне пришлось достаточно хорошо убедиться.       Кошмар не прекращался. Наступило время. Время парных вещей, слюнявых поцелуйчиков, время слащавых постов и хэштегов, где не хватает только единорога срущего радугой. После всего этого оставалось какое-то неприятное послевкусие ванили. От него искренне хотелось блевать. Но ничего, ничего из этого, в подобном плане, не могло сравниться с их совместными прогулками.       Долбаный парк. Какого черта не сориентировался еще раньше? Тогда, когда гуляли как-то вместе. Та пиявка Джин встретилась нам по дороге… и началось. Они болтали о чем-то. А я? Почему шел сзади, делая вид, что не хочу участвовать во всём этом маскараде?       Ладно, мне действительно не хотелось в нём участвовать. Но всё же, к слову, это не причина расстраиваться. Да и непонятное недовольство. Ведь всё было слишком очевидно. О чем только дурак думал? Что эти двое просто так разговаривают? Просто так Джин подходит к Джиён чуть ли не на каждой перемене? Просто так приглашал на ту гребаную выставку? А то, как он помог ей, тогда на баскетболе? Это случайность? И, естественно, дружба между парнем и девушкой — вещь весьма маловероятная. Если кто-то очень сильно желает общаться с особой противоположного пола (хотя, в некоторых случаях, и своего), то зачастую из-за симпатии. А та, в свою очередь, спустя время, может перерасти в нечто большее.       Конечно я об этом знал. Однако не придавал значения. А уж точно не мог предположить, что именно таковой будет моя реакция.       Хороший друг — Хосок. С ним-то тоже случайно пересекнулся на той прогулке. И притворялся фифой, немного флиртуя, то притворяясь недотрогой, то ли для того, чтобы разозлить ту парочку (хоть и не встречались они тогда), то ли чтобы усмирить свой эгоизм. Не знаю. Это было довольно давно. Когда был более равнодушен к Джиён… наверное.       А теперь? Теперь-то похожая картина. С учетом небольших нюансов. К разговорам, и без того приторных, из-за идиотских шуточек и псевдопохвал, добавились переполненные ванилью объятия и поцелуи. Появились нестерпимые, просто разрывающие уши «любимый\любимая».       Как же тошно. Как же фальшиво всё это.       Стоит еще признать, по забавной и в то же время, наверное, плачевной иронии судьбы, вновь повезло встретить того самого Хосока по пути. Но, что касается прекрасно известной нам парочки, выделываться я теперь не смел. Хотя и делал вид, что мне насрать.       «Да катитесь куда подальше, голубки! Какое мне до вас дело?!»       По крайней мере, хотел создать такое впечатление. Этакая гордая, холодная онни, чувства которой даже конец света не затронет.       Эти двое шли впереди, а мы волоклись лениво. Вид передо мной был весьма омерзительный, с каким-то огромным переизбытком сахара. Но то, что я чувствовал в тот момент, вовсе не походило на сахар. Будто кто-то насильно насыпал соли в рот, еще и добавляя большие ложки дегтя. Может быть поэтому мы с Хосоком отошли, вроде нечаянно, а вроде по желанию, и сели возле реки Хан. — Юнджи-я, ты что? Плачешь?       Черт. Неужели я вздумал, что имею право решать вместо нее? С чего это вдруг взял, что она — моя?       Жалкий эгоист. Еще в начале, нередко игнорируя и держа во лжи, я относился к ней, как к своей собственности. Я не верил ей, всё время метался, крутился в сомнениях — надо ли ей, и в самом деле, знать всю правду обо мне. Я желал избавиться от неё, как можно скорей. И, даже когда она стала для меня столь близким человеком, довольно долго сдерживал себя.       Но при всех этих обстоятельствах, боялся я её или симпатизировал, меня почему-то доставало её взаимодействие с Сокджином. Да и не только с ним. В принципе, с каждым, с кем она когда-нибудь пересекалась.        Почему-то я привык… Привык, что она всегда рядом, что никуда не денется. Не понятно до конца, нравилась ли она мне, как девушка или нет. Однако, после того, что случилось между нами, я действительно, в самом деле, очень сильно привязался к ней. Она была моей подругой. Моей отрадой. Её пальцы касались моих губ. Её уста целовали мои щеки. Всё было интимно, но не в том развратном смысле, а по-дружески, немного по-семейному.        Тихими вечерами мы рассказывали друг другу секреты. А теперь? Я вынужден согласиться с тем, что кто-то еще о них знает? Вдыхать чужой запах на её коже?       С одной стороны понимал, что я ей, по сути, никто. Она знает Юнджи. С Юнги, однако, не знакома. Да и знай бы она, у меня все равно не осталось бы никаких шанс, по сравнению с главным красавчиком школы. Нельзя отрицать — они довольно-таки хорошо смотрятся вместе. Она — скромная ученица, весьма симпатичная, хоть со своими странностями, но в то же время отзывчивая, обладающая слишком доброй душой. Он — тот, за плечами которого можно бы спрятать целую Империю, красивый и высокий, обеспеченный и, как оказывается, довольно-таки не глуп, а судя по тому, как заботится, балует подарками чуть ли не каждый день, Джиён с ним весьма уютно. И это видно.       Тем не менее, с другой стороны, я жутко злился, ненавидел и презирал её. В какой-то момент девчонка та начала казаться мне уж слишком продажной особью. Внезапно для меня, жалкого эгоиста, стало досадой то, что она давно уже не вспоминала о том замаскированном парнише, который когда-то освободил её с рук возможных насильников, а заодно, видимо, спас её жизнь. Я был полностью переполнен обидой и неким недопониманием. Неужто она и правда так быстро забыла? А как же все эти пламенные желания узнать его имя, отблагодарить. Ведь была так близко. Но, в итоге, что? Оказалась продажной, наивной шлюшкой, которая, как крыса на сыр в мышеловке, повелась на популярность и успех Сокджина? Внешность? Или… сколько он ей заплатил?       Все они, черт возьми, девушки, одинаковые.

***

      Вот, опять он пригласил её вечером на свидание. В новом ожерелье она, видите ли! Хвастается ним, как сорока украденной мелочью. Это же Джин-оппа подарил, блин! Затем, перед выходом, обнимает меня по-дружески… Двери закрываются. Шаги утихают. Фальшивая улыбка медленно уползает с лица, оставляя место для боли и осознания того, какой же я идиот. Скользнул, припершись к двери, сжимая в руке парик. И слёзы почему-то льются сами по себе. Нет. Это не тот плач, легкий переизбыток влаги в глазах, как тогда в парке, возле Хосока.       Я рыдал. Рыдал, как мальчишка. Нет. Как маленькая девочка, как последняя плакса на Земле. Кажись тело уже пробрал холодный пот. Руки дрожат. Парик брошен в сторону. А голова уже разрывается от невыносимой боли. И чувство, будто сердце проткнули ножом.       От безысходности, от неведения куда надо деться, от тоски, от обиды, от ненависти, от того, что она… не моя?       Почему именно так, я и сам не конца понимал, или не хотел понимать. Я боялся сам себе признаться, что все эти слёзы, все эти неисчерпанные муки, эта черная дыра в душе — всё это просто потому, что Она не моя.       Глупец Юнги опровергал, что страдает из-за какой-то девахи. А тем более ему было тяжело признать, что это, в общем, его вина. Надо было сказать обо всём раньше. Без колебаний! Но… почему это я вдруг передумал? Разве она мне что-то обещала? Разве она для меня не просто хороший друг, обычный человек, которому, как я считал, можно доверять?       Она ничего мне не обещала. И никогда не была моей. Но я чертов собственник! Который и сам-то не знает, что так раздирает его. Ненависть к тому говнюку Джину? К ней? Да. Наверное она. Бесспорно она! Однако, если и ненависть, то от чего?       

Потому что…люблю?

      Чушь какая-то! В этом я никогда не признаюсь не то что ей, даже себе. Неужели? Неужели я и вправду в неё влюбился? Неужели позволил нагнуть себя какой-то девчонке?       Хотя, в независимости от того, любил ли её или же ненавидел, привык или считал своей собственностью, я всё-таки немножечко боялся за неё. Надежность её теперешнего парня всё же оставляла сомнения. И как бы уперто не убеждал себя, что меня это не волнует, что это, в конце концов, её личная жизнь, в которую лезть никто не имеет права, я не сдержался.       Слезами испорченный макияж. Потекшая тушь, размазанная по лицу. Вода всё это смоет. И я… переоденусь. В обычную черную спортивку. Маску возьму.        У Аджуммы одолжил какой-то старый, заброшенный велосипед. Света он, наверное, лет так с двадцать не видел. Но сойдёт. На нём и отправлюсь.       Погода вроде не мерзкая, но было в ней что-то отталкивающее. Возможно то, что она и вовсе не подходила моему настроению. Мне хотелось дождя! Бури! Грозы! Чтобы молния! Чтобы ураган, который унес бы всё нахрен! Но, увы, только чертов легкий, немного прохладный ветерок, не дающий как бы задохнуться от всего этого беспредела, что творилось во мне самом. Его-то я с большой успешностью скрывал, хотя тем самым делал себе только хуже. А теперь даже этой сраной погоде наплевать!       И ехал быстро. Как хомяк отчаянно и бесполезно крутился в колесе, так и я крутил те чертовы педали, будто пытаясь как можно скорее убежать от того гребанного непонимающего мира. Где на каждом шагу улыбающиеся лица и, как на зло, куча ванильных парочек, ласкающихся на скамейке. Это почему-то жутко бесило.       Но и, в то же время, с какой-то тревогой на душе, необъяснимым страхом за неё… Джиён.       Ну вот. Уже на месте.

«Пурпуровый восход»

— название того малого ресторанчика, где должно состояться свидание. Та же надпись была и на куске бумаги, которая случайно оказалась под рукой, когда я спрашивал деваху, куда она так собирается и столь старанно наводит макияж (не спросил только, почему она чертовски красивая), как бы интересуясь, но не навязываясь, со щепоткой сарказма, вовсе по-дружески, по-сестрински.       Ибо, знаете ли, надо всё же продолжать играть роль лучшей подружки. Нельзя выдавать того, что твориться у меня внутри. Ничего не должно измениться. А то, что надумывал сказать ей, еще до того вечера, до той долбаной минуты, пока она не произнесла те проклятые слова, должно остаться в забвении. Ни той истории об перевоплощении. Ни настоящего имени. Ничего она не должна узнать. Это, в общем, нам обоим теперь не нужно. Каков смысл? Припереться и сказать «Привет, Джиён. Я — парень»? Как же глупо и бессмысленно. К тому же, теперь-то новость эта лишь бы разозлила ее. Не к чему она ей. Только ненужная головная боль.       Взгляни, придурок, она счастливая. За этим окном прекрасно видно всё. Ты заметил, как Джин держит её руку? Так бережно, с такой чувственностью. И не отводит взгляда.       Бокалы уже наполнены шампанским. Он предлагает ей что-то из меню. Затем на танец приглашает.       А она, черт возьми, красива слишком. Слишком роскошна для этого шампанского, для этой музыки, для этих танцев, для этого, весьма уединенного, но испорченного богатыми людишками места, для него, для меня. И столь её невинная счастливая улыбка.       Но смех-то её, как соль мне на рану. Ком застывает в горле. Невозможно дышать. Джиён, прижимаясь в танце к груди Джина, слышит, как тот что-то шепчет на ушко, небось щебечет ласковые слова.       Они двигаются в такт неизвестной мелодии на саксофоне. Так плавно и медленно, будто два лебедя на озере под ночным небоскребом. Он, как принц, как чертов джентельмен, держит её за руку и смотрит безостановочно и нежно так, как на единственное сокровище на Земле. А она-то, одаренная его безумными, влюбленными взглядами, отвечает взаимностью. Порою, правда, стесняется и опускает голову вниз. Блин, неужто действительно видит в том негодяе что-то особенное? Неужто поддалась чарам какого-то богатенького айдолика?       И все-таки, сколько я не старался, от мысли одной уйти не мог: они идеально подходят друг другу. Он — её Принц. Она — его Принцесса. И от этого становилось еще больнее.       Мне хотелось уйти, покинуть это долбанное место… Но я этого не сделал. Тем более, подобные трюки со слежкой стали, в некоторой степени, моей традицией. Я не смог сохранить свою гордость, вот так просто наплевать на ту непутевую деваху, хоть и хотел очень сильно.       Каждый вечер, когда оболтус приглашал её на свидание, я тайно следил за ней. Ходил по пятам, как сумасшедший сталкер, как сасэн-фанат за своим кумиром, который для него равный божеству. При том старался быть незамеченным. Благо, маска и кепка достаточно хорошо в этом помогали.       Часто комбинировал, выкручивался. Выходил пораньше, соврав, что у самого свидание. Всё лишь для того, чтобы в скрытом местечке переодеться.       Но, опять-таки, почему не можно было взять и спокойно пойти вместе с ней в образе Юнджи?       По сути, речь в том, что мне не хотелось… Не хотелось участвовать в этом спектакле, вежливо улыбаясь и пряча свои душевные терзания. Хотя, судя по тому, как она часто говорит о своём возлюбленном, а также смотря на то, как они постоянно ласкаются в школе, это бесполезно.       Правду говоря, то, что я делал, было чем-то подобно самоубийству. Нет, не тому физическому, а намного хуже. Оно четвертовало изнутри, разделяя Я еще на большее количество частей. Теперь кроме Юнги довольного своей игрой и Юнги желающего больше не обманывать близкого человека (чит. Джиён), появился Юнги понимающий, что лучше остаться в стороне, не лезть со своим тупым секретом, не ломать чужое счастье, а также жутко обиженный и разочарованный — Юнги-ненавистник — но, в то же время, самый несчастный и ранимый. Последний терпеть не мог всех этих их слащавых поцелуев и объятий. Да, другой Юнги четко видел и знал, что они превосходно смотрятся вместе, и что это, в принципе, чудесно, когда у твоего друга появляется вторая половинка. Но для того Юнги-ненавистника всё это — вранье. Для него Джин — обычный балбес, который всегда будет менять девушек, как перчатки (всё равно, что никогда не был того свидетелем).       Ну, ладно, не так уж тот айдол и сдался ему.       Сильнее обида была на Джиён. Его выводило из себя буквально всё. Её смех. То, как заигрывала с Сокджином. Его бесил каждый взгляд, который те двое дарили друг другу, каждое малейшее прикосновение. Он мог, где-то там далеко, в подсознании, проклинать ту гребаную девчонку вместе с её сраным оппой. Ведь она его убивала. Однако, самое ужасное, только она могла его спасти. Хотя не только его, а и всех. То есть все части Я, с которыми он то ссорился, то сливался, но никогда не исчезал.       Точно также, как и иная часть. Ей, правда, тоже больно смотреть, как те двое, прижимаясь друг к другу, танцуют медленный танец, не замечая никого вокруг. (Ха! Ещё бы! Разве они станут поглядывать в то окно, где стоит какой-то идиот в маске, который добровольно пытает себя, ведь сам знает, что ему неприятно, но не рушится с места, не сможет?) И она тоже ненавидит, тоже винит, но, прежде всего, себя. И задается вопросом:       Можно ли что-то исправить?

Ким Джиён

— Айщщ, растяпа ты, снова запачкалась. — Я… — Подожди, я вытру. Хм, странно. Салфетки закончились. Как жаль. Извини, но мне лень за ними идти. Руки пачкать тоже не хочется, знаешь. Поэтому…       Её язык слегка коснулся кончика моих губ, и вылизал остатки клубничного йогурта. — Юнджи-онни…       По телу пробежали мурашки. Честно, я испугалась. Нет. Скорее удивилась. Очень, просто очень сильно. Неимоверно сильно.       И это, блин, еще мягко сказано! — Шшшш, — не дала договорить, заткнув уста пальцем. — Не волнуйся. Тихо. Пусть это будет нашим маленьким секретом.       Усмешка ее столь хитрая. Было в ней-то что-то не из мира сего, что-то плохое и, в то же время, завораживающее, можно даже сказать… соблазнительное? Наполненное искушением?       Черт! Что это было? Тем более, почему я просто не пошла по те гребаные салфетки? Не успела? Что вообще творится?       Но, пока голова моя была забита ненужными вопросами, ответы на которые, видимо, я не найду, язычок её уже смело пошаливал во рту, вертясь со стороны в сторону, щекоча небо, то играя с моим языком. — Вкусный, однако, этот твой йогурт.       Слишком неожиданно. Слишком странно. По правде, я и сама не в состоянии понять, что происходит. Разум затуманен. И только небольшие проблески совести, здравого рассудка, приказывают мне остановиться. Но они гаснут. Насильно. Против моей воли.       Черт возьми! Она же моя онни. Она как сестра. Она — девушка!       Как же странно. Непривычно. Ты и двинуться не можешь. Будто тебя намертво привязали веревками. От них тебе не освободиться. Уперто твердишь себе, что это неправильно, но тело твоё считает иначе. Кожу пробирает дрожь от каждого прикосновения. От её тяжелого дыхания становится жарко, хотя запах её мятных духов немного освежает. И тебе тяжело всё это осознать. Тебе стыдно. Но… черт побери, как же приятно.       Юнджи сильнее впивается в губы, пропуская дальше язык, которому как раз надоело разгуливать по деснам. Так жадно. Будто хищник, что наслаждается своей добычей. Ещё несколько секунд, и поцелуями покрывается шея.       Плевать, что того гребаного йогурта уж точно там нет! Контроль потерян. Только сплошное, пьянящее удовольствие, что пронизывает до самих косточек.       И тот же гребаный йогурт ускользает случайно из рук, прямо на зону декольте.       Что ж. Долго ждать не пришлось. Юнджи быстро избавилась от одежды. — До чего же ты такая растяпа? — вздохнула, опрокидывая ненасытный взгляд.       И припала к груди.       Да, я не раз ее прижимала. Даже гладила по её шелковым, черным волосам. Умилялась, как сладко она засыпает. И тихо шептала «онни».       Но теперь-то язык той же милашной, блин, онни, коварно играет с сосками. Момент, и она уже покусывает их, заставляя выдать первый, еле слышный стон. То ли от наслаждения, то ли от легкого покалывания, я слегка изогнулась.       Затем рука её начала пробираться всё ниже, туда где… — Онни, но там же нет йогурта, — шучу, слегка задыхаясь. — Поверь мне, там есть что-то намного лучше.       В самом деле, её длинные пальцы оказались весьма-таки огромным плюсом. Они-то щекотали клитор, то проникали глубоко во внутрь. Ними-то Юнджи искусно маневрировала, пытаясь найти ту самую сокровенную точку G. Замедляла, то снова ускоряла темп, заставляя еще крепче сжимать испорченное пошлостью одеяло, ещё сильнее умолять о продолжении.       А мне? Мне уже не важно. Не важно, кто она. Не важно, какие отношения между нами. Не важно, что еще несколько минут назад мы просто болтали спокойно и я подозревать не смела, что такое вообще может случиться.       Теперь всё равно. Как бы глупо это ни прозвучало, но я хотела её. Хотела свою онни. Вот так просто. Без причины. Вопреки рассудку и логике. Вопреки собственным убеждениям. Мне было приятно. И удовольствие это было подобно наркотику.       Теперь-то я сама изо всех сил впилась в эти пухлые, немного искусанные губы, оставляя ногтями царапины на её затылке. Уста её казались ещё слаще, с неким привкусом сахарной пудры. Это я только сейчас заметила. И это сводило с ума.       Юнджи, однако, быстро отпихнула от себя, как бы давая знать, кто тут самый главный. Но лишь для того, чтобы довести до пика. — Ещё, онни, пожалуйста, ещё…