Тролль

Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать. Уоррен

Город приходил в себя, отдыхая от пробок на дорогах, суетящихся толп, вспышек ярости, ненависти и грызни. До рассвета оставалось полтора часа. Глубоко засунув руки в карманы, сутулясь, стараясь казаться безобиднее и мельче, покачиваясь, время от времени спотыкаясь о собственные ноги и бессвязно бормоча себе под нос, Зверь нарезал круги в сторону своего логова в надежде, что за оставшееся до восхода солнца время ему еще повезет. Неуверенная походка, брендовая куртка, деньги, которые он периодически ронял – неужели не клюнет никто? Абсолютно трезвыми, привыкшими подмечать тончайшие детали глазами из-под всклокоченной челки он обследовал улицу, освещенную единственным уцелевшим подслеповатым фонарем – спальный неблагополучный район. Надеяться на залетных гастролеров или менять охотничьи места, тем самым сокращая время на сон в ущерб основной работе и обязательствам? Работа… Некая условная «избранность», разнообразный окружающий социум плюс табельное оружие, которое «по забывчивости» он, «разгильдяй», не сдавал; при дефиците сотрудников и его послужном списке даже на столь серьезные нарушения начальство закрывало глаза – на мизерный оклад сложно найти желающих, пусть и с графиком сутки через двое. А он соглашался и на подмену, и выйти сверхурочно, к тому же значительное снижение числа правонарушений с участием нездорового элемента, квартирующего здесь, после появления на участке въедливого новичка, цитирующего уголовный кодекс не хуже, чем криминальный авторитет, не мог не радовать. Им дорожили. Он постоял в облюбованной гопстопниками подворотне, пересек детскую площадку и направился в свой подъезд. Открыв ключом дверь съемной стандартной однушки, по неискоренимой привычке из совершенно другой жизни он замер, принюхиваясь к потемкам и прощупывая на благонадежность полумрак. Подумал вскользь, с каким бы удовольствием метелил того, у кого хватило бы дерзости отжать хлипкий замок или еще более провокационную задвижку на окне первого этажа. Самолюбие, посетовав на пустой день, осталось неудовлетворенным: на прекрасно видимую с улицы «плазму» некислой диагонали со всевозможными наворотами и примочками сегодня любителей не нашлось. Он отключил маячки видеонаблюдения, снял те растяжки, что мог зацепить сам, включил освещение и направился в комнату. Разделся, аккуратно повесил вещи на плечики в шкаф до следующей вылазки, прошел в ванную, перед зеркалом убрал ватным диском грим и начал бриться, равнодушно глядя на отражение чужого лица. Тьма свинцовым шаром билась в виски, тиком вздергивала безобразный шрам над бровью, отдавалась в позвонках и, сбегая вниз, скручивала натруженную за сутки ногу. Существо, выглядящее как человек, разговаривающее как человек, порой думающее как человек, умеющее улыбаться и обладающее адским терпением и железной силой воли, по существу человеком уже давно не являлось. Раскорячившись между двумя мирами, бесполезными ночами он думал о мести, а еще о жертвенной смерти. О Мессии, искупающем чужие грехи на кресте, об иллюзии жизни у якобы живых, о накопленном опыте, о том, что если бы можно было вернуть все назад, решился бы он на сделку с тем, кто завладел его душой и теперь каждый день смотрел на него из зеркала? В английском языке есть фраза «do or die – сделай или умри»; в русском – «умри, но сделай». В России даже смерть не является оправданием, что уж говорить обо всем остальном. Он встал под тугие струи контрастного душа, не то чтобы рассчитывая на насыщенное утро пятницы, скорее из-за обязывающего положения – участковый, он как пограничная собака: должен быть готовым всегда и ко всему. Мало ли: знакомых на огонек принесет; соседей с жалобой и добрыми намерениями; дворников, вечно воюющих с ЖКХ и почему-то именно у него ищущих поддержку; имеющих подростков мам-разведенок, разглядевших мускулистые плечи под скромной рубашкой Made in Vasyuki и воспылавших страстью; руководство, желающее самолично удостовериться, как он службу несет; ну и тому подобные «неприятности». Ну а может, кто «случайно» умрет. У скрывающегося под маской вежливого блюстителя порядка была Цель – единственное, что ему было ДЕЙСТВИТЕЛЬНО интересно. Выстроив стратегию, он ведомыми одному ему путями следовал ей, тренируя мозг и выдержку, приспосабливался, оттачивая навыки, слившись со средой ждал, санитаря нарушителей Закона, и, представляя Страшный Суд, оправдывал себя тем, что действует во благо доверившегося ему общества, предугадывая и предотвращая своими действиями истинную беду. Раскрываемость преступлений росла, количество хулиганств уменьшалось, правда, странных смертей по данным статистики стало на порядок больше, но власти это не смущало, год шел високосный, да и район был – полный отстой. При найме, подписывая должностную инструкцию, он отметил фразу «Выполнение поставленных задач требуют высокого профессионализма, умений применять в своей деятельности различные методы и средства, в том числе и психолого-педагогические навыки», а ознакомившись с окладом, что полагался за длиннющий перечень обязанностей, не рассмеялся и не поинтересовался с сарказмом, как приходящие до него: «Это причитается за сутки или за десять смен?!» Ему требовалась работа с постоянным общением с максимально возможным количеством людей, не важно, что с горой обязательств. Он написал заявление, и его будущее начальство радостно-доверчиво протянуло новому рекруту ладонь для рукопожатия, которую он не преминул подержать в своей пятерне. Если бы его новоиспеченный руководитель знал, кого «завербовал»... Он выключил воду, облачился в набедренную повязку из полотенца и, оставляя мокрые отпечатки на обшарпанном, но тщательно вымытом линолеуме, пошел на кухню. Включил конфорку. Круто заваренный чай и овсянка, сваренная еще вчера, в это время суток самое полезное. Перестав ощущать вкус еды года три назад, к съестному он был равнодушен, жевал скорее по привычке, чем для утоления каких-либо чувств. Провел пальцем по оконному стеклу, подумал о том, что вроде как весна в разгаре, апрель заканчивается, нужно бы помыть, и практически сразу – а нахуя? И откатом, как в блиц-турнире – соблюсти приличия. Маска благополучия, компетентности, спокойствия, надежности, маска... такая же удобная, как китель и полномочия, дающие право на привилегии, жизненно ему необходимые. Неполных тридцати пяти лет, серьезный, спортивного телосложения, с государственным обеспечением и жилплощадью, холостой – положительный во всех отношениях элемент с одной незначительной заковыркой – в любое время суток затемненные очки-«авиаторы». Их ношение он объяснял любопытствующим преследующей его род ахроматопсией – редким заболеванием, поражающим сетчатку глаз. Завершив завтрак, он облачился в форму, затянул портупею со стволом, захватил планшетник и, вернув растяжки на места, выставил камеры на прием. Пригладил пятерней волосы, обулся, покинул квартиру, прикрыв дверь. Место службы находилось в соседнем дворе, куда он и проследовал не торопясь. Роскошь, комфортабельность, престижность... то место, где он с небольшими промежутками отмотал десять лет, научило, что ни цацки, ни недвижимость, ни марки твоих авто «веса» не имеют. Когда речь идет о том, чтобы приспособиться и выжить, «Мазерати» – говно. Поэтому его вполне устраивал участок №7 N-ского района образца еще совдеповских времен – скромно выкрашенное в синий цвет небольшое служебное помещение из двух комнат, одна из которых разделена решеткой на случай поимки серьезного правонарушителя, коридорчика между ними и туалета. По правилам на ночь тут должны были оставаться минимум два инспектора, по факту он всегда был один, что являлось еще одним преимуществом. Стандартная обстановка, из предметов роскоши – кресло, которое он приволок из квартиры, микроволновка, чайник, кружка, пачка печенья, упаковка заварки – чифирить. Самым ценным для себя лично Зверь считал висевший на стене в простенькой рамке портрет основателя ВЧК, которому симпатизировал. «Чтобы достигнуть поставленной Цели, такие, как я, должны отказаться от всех личных благ, от жизни для себя, ради жизни для дела». Зверь полностью поддерживал жесткий подход первого председателя. Жизни для себя давно уже не было.