Тролль

Говорят, выбор есть всегда. В те далекие времена у меня он тоже был: сесть в тюрьму или на территории горячей точки проливать свою кровь, утрясая конфликты с местной оппозицией. Если без пафоса – «так воспитали», «меня выбрал военкомат» и тому подобного пропагандистского шлака, – я отправился в Чечню, потому что за двойное убийство мне грозило чуть ли не пожизненное. А сдаваться я не привык. Война, пусть и чужая, выглядела предпочтительнее. Там, имея оружие в руках, можно хоть как-то повлиять на свою судьбу, если по-крупному повезет остаться в живых и здоровым. В тюряге ты в любом статусе – жертва, жертва системы. Альфа-состояние чудило, мозг пытался найти еще вариант. Память, сделав круг, возвращала в день, на котором я подорвался. Ночь. Полная луна. Уродливые тени на стене. Подворотня, двое здоровяков теснят к стене третьего, мелкого. У меня кровь играет после тренировки, мне всего двадцать пять, перспективное светлое будущее и мечта о втором высшем, я – летчик-испытатель, обожающий юриспруденцию. «Современная юридическая наука относит справедливость к сфере не только морали, но и выделяет три ее аспекта: нравственный, социальный и правовой». И как в кино: я окликнул, те, с ножами, обернулись. «Исчезни, – услышал я равнодушно-беспечное, сцеженное сквозь зубы плевком, – не мешайся». Загнанный в угол не сводил с меня глаз, но на помощь не звал. Сомневался, что заступлюсь? Я без сантиметра метр девяносто, литые мышцы груди только что не рвут майку. Двое на одного, да к тому же такого щуплого, с точки зрения будущего правоведа – перебор. Не пойми откуда нахлынула ярость. Я не хулиган, я защищаю права, которые оберегает Закон! Дальше провал в памяти. Когда я пришел в себя, я лица того, кого кинулся спасать, не вспомнил, шок от увиденного вытеснил все. Двое здоровых бугаев мертвее мертвого у моих ног, шеи свернуты, и вбиты в сердца по самую рукоять их же собственные клинки. Вокруг кровь. Везде. Я не сбежал, не вызвал скорую или патруль, я попытался скрыть следы преступления: начал пропихивать труп в канализационный люк, а когда не смог, взвалил его себе на спину и побежал в ближайший дом, чтобы спрятать жмурика на чердаке среди мусора, начертив предварительно его же кровью пятиконечную звезду – перепутав ее с пентаграммой. Со вторым я поступил так же дико. Бездна заглядывала в меня, хотя до этой минуты я не верил ни в бога, ни в дьявола, только в собственный рассудок и заплутавшую путеводную звезду. Супермен, Горец? Убийца. Буйный умалишенный, вот кем стал я. Остаток ночи и весь следующий день я кирял, чокаясь с зеркалом. Через сутки бомжи нашли на чердаке моих нежданчиков, по ТВ оповестили, что в городе орудует маньяк, отрубающий своим жертвам головы, и опубликовали фоторобот подозреваемого, в котором я узнал себя. Я не хотел. Я вообще не помнил, как это получилось. И головы… они же были при них. Или я их как трофей уволок? Сейчас я бы уже ничему не удивился. Хаос и «пограничное состояние». Я – свой собственный враг. Третий вариант – психушка. В состоянии умственного напряжения Нижинский столкнул свою жену с лестницы, Ван Гог попытался убить Гогена, а затем отрезал свое ухо. А Лоуренс Аравийский поступил с «просчитанной безрассудностью» – вступил в армию как рядовой и прославился на этом поприще. Война – это всегда повышенный уровень агрессии, она страшна не только внешними разрушениями, но и теми, которые происходят в человеческой душе. Ненависть, злость, отчаяние, отвращение, страх, безысходность ломают, коверкают изнутри. Каким я буду, когда вернусь в социум? Каким я буду после? Десять лет перечеркнули двадцать пять мирной жизни. Главное – стая, те щенки, что прикрывают тебе тыл, и заповеди, выгрызенные собственным опытом. Выжить в мясорубке можно, первым убив. Если цель установить психологический контакт – первые пятнадцать минут самые важные. Прикладом в лоб и в багажник – это еще не конец. Те, у кого оружие, ВСЕГДА будут иметь преимущество распоряжаться жизнью тех, у кого оружия нет. Если бьют – не смотри в глаза, старайся казаться меньше и придурковатее, не строй из себя героя, помни: без машины можно уйти, с простреленными ногами – нет. Пapaмeдикoм ты все равно не станешь, так что медицинские тренинги бессмысленны, в экстремальной ситуации инструментов нет, все заменяет промедол: если что-то оторвало, вкалываем и перетягиваем жгутом; если перебило артерию или крупный сосуд, вкалываем и перетягиваем до максимума; если пробило живот или грудину – вкалываем, затыкаем дыру, перебинтовываем, берем то, что оторвало, с собой и при первой возможности отдаем медикам. Алкоголь вычеркни как не существующий элемент – это никогда не заканчивается добром. Все остальное можно жрать и пить, даже воду из речки, в которой плавают трупы, проверено на себе. Спорт каждую свободную минуту не понты – таскать бронник, автомат, вещмешок с патронами, еду, воду, ножи и остальное по мелочам в режиме «бежим-лежим» не для слабых. И как эпилог, горькое, но честное – сломать можно любого. Вопрос лишь времени и желания. Пытки ломают гарантированно, за исключением совсем уж единичных случаев. Но шанс, что ты входишь в их число, невелик. Кровавая юшка, пепел с сигары, стряхиваемый тебе на лицо. От тебя все равно добьются того, что им нужно, но только к тому моменту ты уже будешь без пальцев и c разорванным кишечником. Так что не попадайся – убивай. Выживает не самый сильный. Выживает самый приспособленный – способный чувствовать присутствие человека, мгновенно соображать и с максимальной скоростью принимать нестандартные решения. Налет цивилизации слетает моментально. Человеческое уходит, остается животное. Оно-то и помогает выживать. Война страшна не тем, что отрывает руки-ноги. Война страшна тем, что она отрывает душу. Армия – это волчья тропа, по которой надо пройти, оскалив зубы. Остаться при этом человеком? Я про это не говорил. Война научила меня молиться о мире и об усопших. Но как молиться о тех, кто убивал моих близких, соседей, друзей? Как быть, если относиться к ним по-христиански не получается? Кто-то из священников сказал: надо стараться быть выше зла. Я пытался. Только заповедь «не убий» – не актуальна в местах военных действий. Я превысил свои полномочия, присвоив себе Божье право – лишать того, что я не давал. Да и сейчас я думаю об убийстве не как о самом ужасном и тяжком грехе, а как о торжестве справедливости. «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя» В этом случае Церковь благословляет воинов – как это было с преподобным Сергием Радонежским и Дмитрием Донским. Этих церковников хрен пойми. Остаться человеком, когда ненависть порождает ненависть, убийство порождает убийство? С Дьяволом честней и однозначно определенней. Хотелось бы верить, что он и сейчас на моей стороне.