Действо о хладнокровных

Тик-так, говорит время. Тик-так. Так не может быть. Чушь какая-то. Не может. Шум голосов вокруг вдруг перестаёт иметь значение. Цукишима машет всем рукой и направляется к раздевалке. Телефон в руке — нелепо тяжёлый, прилепившийся к ней прямоугольник с горящим экраном. Его бело-ребристое пятно текста на периферии раздражает взгляд. Возможно, он думает, что-то не так с глазами. Надо ещё раз перечитать на улице. Он берёт сумку и выскакивает из здания прямо в спортивной форме. В лёгкие заливается влажный ночной холод, но тело после тренировки всё ещё горит. Цукишима облизывает губы, зачем-то медленно вдыхает ртом — воздух льдисто царапается в гортани, слишком мокрый, будто глотаешь воду — и заново смотрит на сообщения. То же самое. Наверно, последнее не дошло. Там должно быть что-то вроде «я пошутил» или дурацкого эмоджи и картинки в виде языка пламени. Это же не по-настоящему. Не по-настоящему. Вот и время идёт как обычно. Тик-так. Цукишима считает шаги до дома. Понимает, что замёрз, только когда переступает порог. Здоровается с родителями, сидящими на кухне, поднимается наверх, проходит мимо комнаты брата, откуда доносится музыка. Заходит в свою, ставит сумку на пол, закрывает дверь. Замирает, не зная, что делать дальше. Подносит к лицу руку с телефоном, снимает блокировку экрана, открывает диалог. Новых сообщений нет — он даже зачем-то пытается пролистать вниз, но вот оно, последнее, — «давай останемся просто друзьями». Цукишима задевает пальцем окошко для ввода текста, и внизу появляются клавиатура и мигающий курсор. Тик-так, думает он. Часы показывают половину десятого, а курсор будто отсчитывает секунды. Тик-так, тик-так. Написать ответ. «Хорошо. Я тоже считаю, что так будет лучше.» Он нажимает «отправить» и смотрит на телефон ещё раз. Потом аккуратно гасит экран. Откладывает в сторону. Садится у стены, между футоном и шкафом, сцепив вокруг коленей руки. Вспоминается вдруг, что Куроо последний раз так же сидел на крыше, только смотрел вперёд, не на Цукишиму, и его движения были выверенные и спокойные — слишком правильные, чтобы быть правдой. «Наши отношения зашли в тупик». «Хорошо. Я тоже считаю, что так будет лучше.» Кей проговаривает, проговаривает это про себя. Часы вторят — на этот раз настоящие: висят на стене круглой зелёной плошкой, глухо стукают острыми чёрными стрелками: тик-так, вот как, вот так. Кей кладёт на пол рядом с собой очки, зарывается руками в волосы — расставив в стороны кончики пальцев, будто готовит блок — и прячет лицо в ладонях.

***

— Ты не обязан это выслушивать. — Знаю. — Голос Тадаши звучит из трубки почти так же ясно, как звучал бы в живую. — Цукки… Почему Куроо написал, что хочет перестать встречаться? Вы ссорились? — Мы не ссорились. И я не знаю. Всё, что было, я переслал. — Он на твоё сообщение что-нибудь ответил? — Нет. Но наверняка прочитал. В трубке повисает пауза. Потом Ямагучи уточняет — взвешенно, подбирая слова: — Но ты, как и он, считаешь, что так будет лучше? Цукишима молчит, крутя в пальцах ручку. Он попытался сидеть за домашним заданием, когда Тадаши написал ему с вопросом, как отреагировал Куроо на новость про приезд Карасуно в Токио. Кей сделал скрин переписки и отослал. Ямагучи перезвонил ему спустя полминуты. Он сглатывает и говорит: — Нет, но никто всё равно не дал мне выбора. Ямагучи по ту сторону снова молчит, а затем прочищает горло. — Но, Цукки, это же не так. Ты сам говорил, что Куроо-сан всегда спрашивает. — Это не было вопросом. — Да, но… Может быть, вам стоит поговорить? Узнать у него, в чём именно дело? — Как это, по-твоему, должно выглядеть? «Ой, не прекращайте со мной отношения, Куроо-сан, я буду бегать за вами, пока не сжалитесь?» — сдержанный голос Цукишимы слегка срывается на последней фразе, и он, бросив ручку, яростно трёт ладонью сухие глаза, пытаясь дышать под счёт, чтобы справиться с приступом дурноты. — Цукки… — Ямагучи, что? — Ты… тебе не кажется, что любой человек, который разговаривает с тобой, находится в таком положении? Я имею в виду, что… ну, вот сейчас, если бы я не спросил и не позвонил, ты бы ещё долго не сказал, что случилось. Я знаю, что не сказал бы, это не потому, что ты плохой, просто… Просто бывают очень разные ситуации, и если сразу вставать в глухую оборону, то в какой-то момент у другого человека тоже будет чувство, что тебе всё равно, потому что ты не показываешь ничего другого. И кто-то может устать постоянно догадываться. Я, ну, к тому, что у него тоже могут быть проблемы… — Без меня у него проблем меньше, — замечает Кей вполголоса, не открывая глаз. Выходит почти безэмоционально, только вот ощущение никуда не уходит. — Но… он же не это написал… это не обязательно связано с тобой! Телефон вдруг дёргается у левого виска. Поднести к глазам. Наверно, Цукишиму всё-таки укачивает: стуком часов, механической вибрацией в ухе — отец говорил, рабочие на производстве от такой болеют и умирают. Она в кость ввинчивается, голова — банка с тяжёлым мокрым песком, которую зачем-то встряхивают; а двадцать восемь минут назад было «мам, спасибо, я с ребятами уже по дороге поужинал» и «хорошо, но этого же недостаточно, ты всё равно домашнего хоть чуть-чуть поешь». И он ел, потому что соврал и не было никаких ребят, никакого ужина, и организм не сказал: «У меня тут событие, объявляю пост, упаду в позу и буду страдать красиво». Цукишима, оказывается, может есть, ходить, говорить по-прежнему, и это как-то неканонично. Всё словно бы демонстрирует: вот она, реальность, тик-так, никуда не девается, ничего с тобой не происходит. Но сам он пустой, тихий, отстранённый, только мозгом продуцирует себе от нечего делать странное ощущение качки. Оно как в детстве, когда они с братом и папой арендовали катер и вышли в море: было раннее утро, солнцем тонко звенело в веках от недостатка сна. Катер покатывался на волнах: вверх-левее, туда-сюда; Кей заметил, когда сидел и пытался сам подготовить удочку — она чуть моталась перед глазами, мир качало, а горизонт по краям тяжелел на месте, и это странное чувство будто бы тошноты — пожалуй, не надо было так много завтракать, но мама уговорила — небо стоит на месте, картинка кружится, рождая ощущение смазанно-чёткой фокусировки: он видит то, на что смотрит, но кажется, что все предметы куда-то ползут — однажды в детстве, когда он начал носить очки, Акитеру напугал его рассказом про отслаивание сетчатки, быть может, вот симптомы? Цукишима смещает взгляд со времени на мобильном на сам экран, из правого верхнего угла в центр, где светится фотография Тадаши, но успевает увидеть знак сообщения и то, от кого оно. Он говорит Ямагучи, что перезвонит потом, и кладёт трубку. Катер подбрасывает; воздушный ком из гортани проваливается в живот, а потом просачивается обратно, и от этого привкуса пищеварительных испарений Цукишиме и вправду хочется, чтобы его вытошнило сейчас всего, наизнанку вывернуло. Он открывает диалог. «Так. То что было выше писал не я, а Бокуто. у меня память на телефоне слетела, успел только номера перебить, а он предложил попробовать починить и видимо решил что написать тебе что-нибудь будет смешно. я уже сказал ему, что он отбитый. Но. Цукишима, что происходит?» Что происходит? Это у Кея такой вопрос. Он перечитывает, но слова складываются плохо — наверно, из-за нехватки знаков препинания? что это вообще, господи, где шутка? что из этого было шуткой? Почему он чувствует себя так, будто его пнули в живот у всех на виду? «Ты дал Бокуто прочитать переписку?» — отправляет он, стерев слово «нашу». «нет» «он не знал, что всё серьёзно» «Я же написал, что у меня все оффлайновые сообщения стёрлись, остался только номер» «Не знал, что всё серьёзно  — то есть в принципе знал.» «Так?» «Ну блин» «Да» «Ямагучи же тоже знает» «Потому что ты ему сказал.» «А так бы что изменилось?» «Я никогда не трепал об этом направо и налево и не считаю, что нужно так делать.» «блин, Цукки, я ни чём не треплю! В чём проблема?» «Да вообще никаких проблем, Тецуро» «Если тебе это нужно было ради того, чтобы знали все, мог бы сразу в статус поставить» «Но от информирования Бокуто эффект, конечно, такой же. Спасибо.» «охеренно. а ничего, что он мой друг? и не станет ничего говорить.» «это так стыдно — что кто-то знает, что ты со мной встречаешься?» «А сам как считаешь? В твоем мире все толерантные и понимающие?» «в моём мире доверять друзьям не стыдно. и показывать, что тебе нравится проводить с кем-то время, тоже не стыдно. жаль, что ты смотришь на это иначе.» В данном случае не «проводить» время, а убивать, поправляет он про себя. Тусоваться. Чем дальше, тем больше внутри вместо прежнего ощущения слабости поднимается злость. «Судя по всему, „проводить время“ вы прекрасно можете и с Бокуто. Я вам зачем?» «круто. То есть всё упирается в меня. А я тебе зачем нужен?» «Лично мне и без вас нормально» «вот что. превосходно.» «рад, что ты об этом сообщил. Раз для тебя так лучше — пусть будет так.» «Рад, что мы друг друга поняли.» Цукишима выжидает, напишет ли Куроо что-то ещё, но тот молчит, весьма верно поняв, что разговор исчерпан. Исчерпан ведь? Кей усаживается обратно за стол — оказалось, всё это время он резал круги по комнате — и откладывает мобильник на дальний край. Тишина раскатывается от головы до кончиков пальцев, которыми он берёт ручку, чтобы писать задание дальше; собственное спокойствие отрезает лишние мысли так качественно, словно там и нечего отрезать. Он задумывается, лишь перевернув исписанную страницу, и то от скуки: если резко погружаться в море, уши закладывает от нахлынувшей глубины — вот сейчас что-то похожее, а он делает домашку и почти не помнит, почему ему так тихо — наверно, что-то не так, или, наоборот, более чем нормально? — а ещё надо спросить про спальник для тренлагеря у Акитеру. Акитеру, наверное, будет спрашивать про волейбол — это раздражает, как ему ещё не надоело мусолить одну тему из года в год, это глупо, это всего лишь клуб, «идеальный пас» — как и «я ас в команде», тошнотворно сладкая ложь и зачем-вообще-Цукишима-опять-повёлся. Брат выдумывает это так же легко, как истории про отслаивание сетчатки, про увиденного кицунэ, про акулий плавник. Страшная сказка — кнут, а добрая — пряник, только истина даже не где-то посередине: она в грёбаных километрах от волн и катера. Думаешь, вот оно как хорошо бывает, веришь другим, что стоишь на твёрдой земле, а потом тебя сносит глотать горчащую воду, и ты не более разумен, чем междометный выкрик (скажем правду — нелеп, как разлом твоего хвалёного покерфейса), «да, Цукки?». Если верить Льву, «Цукки» похоже на одно из русских ругательств; Кей готов использовать как ругательство сам факт своей биографии, потому что ему слов больше не остаётся, потому что «Цукки, что ты, блин, делаешь, что было здесь только что?!», потому что Цукишима больше не может делать уроки и умный вид, а ещё нихера не понял нюансы, но смутно ощущает себя неправым как минимум наполовину, и голова от давления грозится лопнуть. Кей идёт мыться и чистить зубы (вот смешно — больше незачем пытаться ослабить рвотный рефлекс, по советам в сети натирая корень языка щёткой), заходит всё-таки к Акитеру, уворачивается от разговора, ложится спать; очевидно, что спать — последнее, чего ему хочется, но если хочешь блюсти режим, с чего-то начать придётся. Ткань футона нагревается под каждым боком и не успевает остыть. Кей открывает окно, потом перекатывается на пол — не помогает. Остаётся только включить в наушниках музыку, но весь последний избранный плейлист состоит из песен, которые скидывал ему Куроо, песен, которые ассоциируются с Куроо, песен, которые они слушали вместе — Цукишима чувствует себя так, словно ему перекрыли доступ к кислороду в собственных лёгких. И нет, не то чтобы это предательство — он ведь чего-то такого и ожидал, просто по тупости любит переоценивать. Всё, что случилось, — мимолётное ощущение: прямо как то, чем была и должна быть игра в волейбол у нормального человека, — ненапряжно приятная сходка на одну партию. Хочешь понять, как играть, — просто следуй правилам. Не вступай в секту тех, кто выкладывается до последнего, не оставив себе ничего. Ты же не хочешь выглядеть как Хината. Чего Кей ещё больше не хочет — формулировать что-то в стиле ванильных цитат, но они слишком близки к правде: ненадолго впускаешь нового человека в свою жизнь, а он врастает в неё и уходит, выдрав целый кусок как раз тогда, когда ты ему доверился. Чёрт, нет. Это звучит совсем убого. Сам себе противоречишь: «доверился», но «ждал удара в спину»? Кей не помнит, как он проваливается в сон, потому что даже во сне продолжает думать. Снится игра в волейбол, снится вода, заливающая площадку; они с Куроо на катере, лунный серп улыбки ставит блики-затяжки на тёмное полотно; волны толкают борт, Тецуро накреняется к Цукишиме — волосы ветром растрёпаны, контур острится гребнем чёрной крылатки — рот у него тёмно-красный, почти карминовый, тленье заката в горящем куске угля. Холод воды наползает с затылка к шее — Кей погружается в море спиной вперёд, теряет лицо из вида, тьма застилает зрение топкой нефтью, по носоглотке течёт в гортань; где-то на заднем фоне, приглушённые воздухом, слышатся голоса Куроо, Бокуто и Акааши. Они друг другу выкрикивают что-то неразборчиво: кажется, «слева прими», «передай», «хорошей подачи!»; в воду погружается нечто растянутое между двумя лодками, и Цукишиму несёт туда. Он понимает, что это сеть, лишь когда попадает в неё с очередной волной; пальцы путаются в скользкой уплывающей бечеве, уцепиться едва получается, но теперь его тянет выше. Кей и сам пытается карабкаться: высвобождает левую руку, вскидывает над головой, ищет зыбкой опоры, хватает — это оказывается верхний край волейбольной сетки. Он висит на ней, поднявшись из воды уже по пояс — по сторонам сквозь ветер и тьму проступают катера Фукуродани и Куроо с торчащими поддерживающими столбами; ему что-то кричат, но звук теряется в шторме. Корабли смещаются, сетка заматывается вокруг него; Тецуро приближается спереди — Кей пытается сдать назад, но увяз и не может пошевелиться. Куроо говорит: «Я забил тебе кусок мяса на барбекю», говорит: «У тебя слабовата подача, Цукки», «Наши отношения зашли в тупик», «Возьму с собой мяч, если ты не против», «огонь фотка», «Бокуто просил передать привет», «Посмотри на Хинату», «Не всё ж тебе блоки ставить», «Спорим на желание, нет, даже на поцелуй», «Тебе идёт даже с маленькой аллергией», «Цукки, а как ты относишься к экспериментам?», «Я не буду кусаться, если ты не попросишь», «Жаль, что ты смотришь на это иначе», «Пусть будет так». Слова сливаются в огромный водоворот, из которого Кей выныривает под звон будильника. Трапециевидная солнечная полоса, вися над футоном, высвечивает календарь: сегодня пятница, и это — последний день, который остаётся до поездки в тренлагерь.