Действо о хладнокровных

Во вторник Укай-сан и Такеда-сенсей сообщают, что на выходных команда снова едет в тренировочный лагерь в Токио. Пока карасуновцы шумно благодарят за эту возможность, Ямагучи, улыбаясь, оглядывается на Цукишиму. Тот всячески не отсвечивает, хмурится и бурчит что-то вроде «ну надо же, какая радость», прикидывая, как скоро можно написать об этом Куроо и как они будут пересекаться среди такого количества людей. Их общая тренировка в Мияги была четыре дня назад, но Кей ещё позавчера осознал, что скучает (трудно не осознать, когда любой неинтересный урок превращается в попытки мысленно успокоить тело — мысленно, слышите?). А ещё — это всё Тецуро виноват — постоянно вспоминался тот дурацкий момент, когда они уже закончили играть и шли в сторону вокзала, и Цукишима, помолчав выжидающе несколько кварталов подряд, спросил, во сколько отходит его электричка. Даже не спросил, а так, поинтересовался тоном «я не для себя, меня знакомый попросил». Куроо отозвался расслабленным «не знаю, ещё не смотрел, мне подходит любая до восьми вечера» и продолжил бесстыдно вышагивать рядом, как будто не он должен был продолжать разговор. Чудесно. После пары долгих мгновений внутренней борьбы Кей ответил: «Хорошо», насупился и приготовился вообще с ним больше не общаться. Вот тогда некомовец окинул его хитрым взглядом, выдержал паузу и затем бросил до противного непринуждённое «а что?». Даже остановился через пару шагов, чтобы вежливо посмотреть на Цукишиму. Руки в карманах, сумка на плече, лицо такое, что прям не придерёшься, да? Кей оценил и слегка отвернулся — мол, можем продолжать идти: — Ровным счётом ничего. Судя по скептичному молчанию, Куроо вздёрнул брови. Может, и не вздёрнул, но проверять Кей не стал. — Цукки? — Завались, тебе же сказали, ничего. — Ты что, обиделся? — С чего мне вдруг обижаться, Куроо-сан? — И правда, обиделся, — он хмыкнул, и желания обернуться стало ещё меньше. — Цукки. — Что? — нет, он не огрызнулся, просто губы поджал. Впрочем, Тецуро явно ждал ответа, так что в конце концов пришлось в упор на него посмотреть. Вид у лохматого был на этот раз дофига знающий. Верните предыдущую версию, пожалуйста, от этой слишком стыдно. — Так и будешь вести себя, как шпион во вражеском стане? — Эй, Куроо что, в курсе его внутренних метафор?.. — Как насчёт сказать словами, как нормальные люди? Видимо, в этот раз резко поплохело лицу самогó Цукишимы. От серьёзного взгляда Тецуро. Чёрт побери, Некома, что ж ты на больное давишь, ты же и так всё понял. Да, он не умеет «словами, как нормальные люди». Набрал вот секунду назад в грудь воздуха, но провалился на стадии «придумать, как спросить, посидим ли мы где-нибудь вдвоём» и обессиленно выдохнул. И глаза опустил. Оказаться бы где-нибудь в другом месте или времени. Хоть пару часов назад, когда всё было так хорошо и просто. — Эй. Он вздыхает и поднимает взгляд. Что-нибудь сказать. Хоть что-нибудь. Не испуганное и не резкое. — Я не буду уговаривать тебя гулять, если тебе не хочется. Класс. Ладно, могло быть хуже. Зато независимо прозвучало. Куроо пробормотал под нос что-то явно не очень дружелюбное (непонятно, с чего ему быть недовольным?..) и одарил взглядом учительницы младших классов. Учительницы, у которой ребёнок отказался доедать кашу, потому что её форма на дне тарелки похожа на кита, а он ненавидит рыбу. Сиди вот и осмысляй педагогическую дилемму: то ли унести нахрен тарелку со стола, то ли пытаться объяснить, что кит не рыба, то ли… ладно, без разницы. Это сравнение с воспитательницей сочинилось позже. В тот момент мыслей хватало только на борьбу здравого смысла с детским гонором и пораженческим «как же стыдно быть мной». — А почему не спросить, хочется мне или нет? «Потому что!» — мысленно огрызнулась бóрзая версия Цукишимы. Взрослая и умная затолкала гордость в уголок титаническим усилием воли и помогла произнести: — Куроо-сан, вам хочется погулять до электрички где-нибудь, где не очень шумно? — М-м. Даже не знаю. Мне нужно посмотреть своё расписание. — Увидев реакцию Кея, некомовец рассмеялся и добавил уже почти нормальным тоном: — Да пойдём, конечно, Цукки. Там дальше по дороге должно быть нормальное место. — Что за место? — Увидишь. Звучало так, как будто у Куроо с самого начала был план. Очень специфический план.

***

— «Дом призраков»? Серьёзно? — Ага. — Ты в себе? Зачем нам заброшка? — Затем, что она заброшенная, Цукки, — некомовец развернулся к Кею, шагая спиной вперёд, и издевательски постучал по виску пальцем. — Сейчас вечер пятницы тринадцатого, а это место знают все подростки префектуры. — Прям уж все? — Я сам там в детстве бывал. — Ого, ну надо же. Прятался от мира вместе с Ямагучи? — Скорее от Ямагучи. В тот момент мы мало общались. — И как, привидений нашёл? — Нет. И это было днём. — Значит, на месте ты сориентируешься. Там есть где посидеть? — На втором этаже, но это если лестница не развалилась. — Вот, и если мы поспешим, то успеем красиво встретить заход солнца. Сейчас почти самое интимное время суток, — Куроо подмигнул, а Цукишима сделал вид, что не заметил. — Засядем там или у тебя есть идеи получше? Идей не было, поэтому Кей просто прибавил шаг. В конце концов, всегда можно развернуться и уйти, если там будут люди. Дом призраков представлял из себя небольшую дряхлеющую постройку. Крыша и стена второго этажа с одной стороны разрушились, на стенах пестрели следы граффити, а внутри пол был завален обломками бетона и прочим мусором. Словом, всё то же самое, что и лет пять назад. Скептически осмотрев косяк дверного проёма, Цукки облокотился на него плечом и стал наблюдать за некомовцем, пока тот исследовал смежные комнаты. — Неплохо. Хотя я думал, что дом будет побольше. — Ну, если бы он выглядел более внушительным, его бы и назвали как-нибудь небанально. — Так почему «дом призраков»? — приглушённый стеной голос был полон таинственности. — Потому что это единственное, что пришло в голову местной мелюзге. Никаких призраков здесь нет, просто зданию лет пятьдесят, а хозяева давно куда-то съехали. — Ни с того ни с сего? Бросив имущество? И ты веришь, что это не связано со сверхъестественным? — некомовец вынырнул из-за угла, вооруженный чем-то похожим на кочергу, и принял боевую стойку. В этой обстановке он выглядел как главный герой какого-нибудь американского кинца. Представить ритмичный саундтрек на фоне, и вот оно: аура крутизны, взгляд «Героя, Готового Биться В Одиночку Против Целого Мира™», небрежная помятость ярко-оранжевой футболки, а главное — эти Сильные Загорелые Руки с Рельефом Мышц, который можно демонстрировать в кадре при каждом удобном случае, и… Так, стоп. Если что, на Цукишиму это не-ра-ботает. Нет-нет. — Самые сверхъестественные существа здесь — это мы с вами, так что можете не таскать с собой этот… боевой жезл. — Только этот жезл? — А какой е… — Кей вовремя осекается, встретив взглядом лукавый прищур, неверяще-раздражённо выдыхает и делает жест «рукалицо», пряча за ладонью чуть дрогнувшие губы. — Вы вообще умеете нормально шутить или так и продолжите интеллектуально деградировать?.. А я серьёзно, нечего тут смеяться. — Воу-воу, Цукки, вот оскорбления пошли, — за напускным обидчивым тоном эту лохматую морду прямо-таки распирало от смеха. — Бесценность дурацких шуток в том, как остро ты на них реагируешь. — Ой, не надо себе льстить. — Не надо стесняться, Цукки. Что естественно, то не… монстрообразно. Кей смерил некомовца взглядом, с трудом пытаясь держать лицо. Улыбка всё-таки пробилась в уголках губ, но смотреть он продолжил с вызовом, не уступая в этом Тецуро. Тот, давно закинув «катану» на плечо и приняв непринуждённо-картинную позу, открыто посмеивался одними глазами, сверкая своей необъяснимо красивой карестью через обманчиво простой разрез. Это ещё один живой образ, запечатлевшийся на сетчатке, к которому Кей потом возвращается снова и снова под отчаянно щемящее ощущение, что не успел что-то рассмотреть: что-то важное, что-то, что помогло бы найти нужное слово. Потому что Куроо смотрит на него и в какой-то момент облизывает губы — откровенно, вызывающе медленно, будто зевая  — и Цукки, конечно, не наблюдает за этим движением, не замирает на полувдохе, потому что он — не в кино, это — слишком открытая, постановочная провокация, но… может, в этом и дело. Старый дом, похожий на сотни таких же домов с окраин — совсем банальная декорация, давно описанная кем-то гораздо лучше, а кем-то упрощённая, превращённая в трафарет; но даже в этом месте и в это смешное время Цукишиме виделось за любым жестом что-то особенное, что стояло за всей этой игрой с самого начала. И это нельзя было назвать ничем, не исказив истины; это казалось сложнее физиологии, но проще высоких понятий, это — да, ощущение, это… Куроо Тецуро?.. — Идём на второй этаж? С лестницей всё в порядке. — Думаешь, там лучше, чем на первом? — Ну, выше мы ещё не были. И небо там больше видно. Кей последний раз окидывает взглядом комнату, заливаемую мягким предвечерним светом, оборачивается на дверной проём и снова к некомовцу. Кивает.

***

Они вскарабкиваются наверх по узким каменным ступеням; знакомая спина — спереди, на расстоянии вытянутой руки, ладонь поместилась бы ровно между лопаток; на шее у Куроо маленькое родимое пятно — Цукки утыкается в него выдохом, когда Тецуро замирает перед дырой в бетоне. Оно (пятно) похоже на катышек из корицы; он думает — интересно, будет ли однажды смелость его слизнуть; потом думает — эта мысль звучит нелепо; потом — потом Куроо движется с места, они обходят провал в полу и, осторожно глядя под ноги, идут к обвалившейся части крыши. Небо распахивается над головой рассеянно голубоватым пологом, на западе разгораясь красным заревом, а сверху через зеленоватую и жёлтую полосы гладко переходя в огненно-рыжий круг. Цукишима оборачивается, ведя взгляд над маленькими домами Мияги вдоль линии горизонта, и она всюду кажется алой — будто невысохший край заката акварелью растёкся по тонкой кромке. Нить тянется, очерчивая всё вокруг, — ясная граница между землёй и небом — и теряется за силуэтом Тецуро. Волнение накатывает вместе с зябким осенним ветром, прячется в животе ощущением неустойчивости, (со)стояния возле пропасти на узком карнизе: приближается время шагнуть вперёд, но ему страшно, и стыдно, и неловко, и всё-таки хочется сделать это: взять Куроо за руку. Только каким бы сильным ни было это желание, Цукишима не может пробить свой внутренний блок. Не может подойти сам, пока воображение подкидывает образы Куроо, насмехающегося над тем, как Цукки к нему привязался. И Кей вроде как понимает, что такого быть не должно, но не может сдвинуться с места. — Куроо? — Тот оборачивается — такой непринуждённый и спокойный, что Цукишиму немного отпускает. — М-м… мы можем куда-нибудь сесть, — он всё же сглатывает, — раз уж пришли любоваться природой. Кивок. Фигура Тецуро — отстранённо растрёпанный контур на фоне неба; из-за контраста освещений Кею плохо видно видно его лицо. Не сметь замолкать. Ещё раз. — Ну так?.. — тихо говорит он и наклоном головы указывает направо. Там, где кончается неразрушенная часть стены, пол выглядит прочным и видно небо. Куроо зависает взглядом там и спустя вечность произносит: — Тогда лучше поближе к этому краю. — Он двигается с места, чтобы сделать пару шагов к месту обрыва и спустить спортивную сумку с плеча. Замирает, ещё её не поставив; наполовину оборачивается. — Ты не против? — Я… нет, я… — да что у него с речью? Не хватает только, чтоб голос совсем подвёл. Сумка Куроо всё ещё висит в воздухе, как вопросительный знак, поэтому Кей подходит чуть быстрее, чем нужно; по пути замедляется, замирает рядом; мгновение поколебавшись, мягко перехватывает ремень, и тогда рука Тецуро расслабляется, позволяя дну сумки коснуться пола. Цукишима усаживается рядом; немного постояв, некомовец следует его примеру. Какое-то время они молчат. Небо по сторонам темнеет, и лишь впереди солнечный свет догорает алым на горизонте. — Ты часто бываешь в таких местах? — В старых домах? — Куроо отводит взгляд от заката и скашивает на Цукишиму, а тот — на него. Правая рука некомовца обнимает согнутые колени, и щекой он опирается на сгиб локтя, почти уткнувшись в него носом. На левой скуле под косыми лучами солнца Кей замечает диагональную царапинку: наверно, первый раз получается видеть это лицо так близко и не полуприкрытыми глазами. — Скорее редко. Вот с Бокуто выбирался как-то в район к Мацукаве. Если слушать его, нас едва не поймали за попытку пролезть на крышу… но, по правде, никто до сих пор не уверен, что нас собирались ловить. — И что это был за дом? Куроо молчит, задумавшись. Почему-то кажется, что он перекатывает на губах слова Кея и они занимают его больше, чем ответ на вопрос. — Это всё похоже на светскую беседу, — мирно хмыкает он наконец. Цукишима тоже слегка улыбается и зачем-то настаивает: — А это — на уход от ответа. — Я не очень хорошо помню, но вроде что-то обычное и не очень большое. Примерно как это место. Как это место? Как это место. — И неинтересное? — Наверно. Ну, я там был с Фукуродани, так что мы поизображали ночных охотников, осмотрели все углы и ушли есть пиццу. Цукишима кивает. Цукишима вдруг чувствует внутри воздушный ком, но произносит самым обычным тоном: — Ну, это была твоя идея — прийти сюда. — Да, — Куроо пожимает левым плечом, — и отсюда можно в любой момент уйти ещё куда-нибудь. Угу. Можно, думает Цукишима, кивая второй раз. Только зачем было приходить. Что они вообще здесь делают? Левая рука Куроо расслабленно лежит на сумке между ними, и чтобы коснуться её, нужно поднять свою, но, господи боже, как? Как можно просто взять его за руку, когда они сидят и разговаривают, а Тецуро выглядит так, как будто ему этого хватает? Как будто они… он… Как же всё это… Вспоминается вдруг Ямагучи с его игрой, только это Тецуро здесь действующее лицо, был с самого начала, а Цукишима — просто затопленная водой локация, легко покидаемая после левел-апа. Это его роль — молчать, стыть холодом, подкидывать квесты, которые однажды кончатся. Герой входит в дверь, но выплывает через дыру на крыше; дом остаётся на самом дне, зарастая водорослями, и да — таким же, каким и был, только закат зияет где-то далеко-далеко над толщей воды и поднятая взвесь садится обратно на старую кладку. Цукишима подносит ладонь к глазам, зло растирает пальцами бетонную пыль; рука Куроо вдруг двигается, тянется к нему. Прикосновение — самым кончиком мизинца. Так пробуют воду, прежде чем занырнуть; прикосновение-взгляд, прикосновение-«Цукки, ты здесь?», прикосновение-«разрешаешь?». Он каждый раз спрашивает, и это так тонко и так правильно, что внутри что-то отчаянно ноет, потому что — господи, почему он настолько внимательно относится к Кею, что всегда даёт ему выбирать? Выбор — это осознанно, это принимать ответственность: Цукишима медлит, смотрит на широкую угловатость костяшек, на кожу, смуглую в вечернем свете, на узловатые ветви вен, и внутри солонеет разрастающаяся ссадина — нежность маленькая, незнакомая, теплоёмкая, как расплавленное железо, как радужная капля бензина на поверхности лужи, как — открой на любой странице, найди слово, и это будет неправда, и — это не с ним, он пальцы разжимает крошечными рывками, каждый раз выходит сильней и лучше, и расправляет ладонь, закатное солнце по пыльной коже стекает в горсть, их руки всё-таки складываются в одно, потому что сам Куроо сокращает эту дистанцию, но в последний момент Кей — это правда — двигается ему навстречу. А потом на ощупь случается рот Тецуро. Вторая рука на затылке, нарастающий напор сверху — Цукишима касается лопатками пола, пытается глубже дышать, пока Куроо ведёт пальцами по запястью, ерошится идеально лохматой макушкой, мокро кусает шею: его много, его — хорошо? — его мало, он не укладывается в слова, в простую тактильность. Кей зарывается в его волосы ладонью, тянет к себе, встречает расфокусированно-удивлённый взгляд — не говори ничего, всё видишь, вот я перед тобой, не смотри, вот — и касается его губ своими. И что такого в поцелуях — непонятно; как раз простая тактильность — но голова выключается на раз-два, и потом он уже больше ничего не помнит. Только то, как в сумерках они возвращались домой, шагая рядом друг с другом, и было сонно и хорошо, и прикосновения всё ещё чувствовались на коже, и не хотелось ничего говорить — поэтому Цукишима молчал, и Куроо молчал, и Цукишима наблюдал за ним сквозь отражения на асфальте — веер из теней, которые то бледнели, то вытягивались — острые и чёрные, будто колёсные спицы.

***

Ямагучи всё ещё посматривает украдкой, и Цукишима, про себя фыркнув, открыто достаёт телефон. «Некома» — первый в списке недавних контактов; Кей оглядывает гомонящих сокомандников и набирает: «Карасуно поедет в лагерь в Токио, можете готовиться нас встречать». Отправляет, не задумываясь; скрывает радостное ощущение в краешках рта. Впереди — тренировки с Куроо, словесная перепасовка на виду у всех, только начатая, почти что понятая игра. Можно исправить неловкое начало, можно сделать что-нибудь запретное и безумное — например, позволить себя затащить в опустевшую раздевалку или… Кей смотрит на sms, представляя, как Куроо, дьявольски красивый в той его школьной форме, облокотившись на перемене о стену какого-нибудь коридора, отмахивается от сокомандников и, пряча ото всех мобильный, строчит ответ. Сообщение действительно довольно быстро приходит: «охохо» «класс, спасибо, что предупреждаешь, Цукки!» «я так много думал над нашей последней встречей.....» Эта простая фраза не должна заставить его краснеть, но внутри что-то привычно вздрагивает. Надо выйти из зала, а то ещё кому-нибудь, кроме Ямагучи, померещится оживлённое выражение его лица. «сек» «что я хотел сказать» «а, да» «мне кажется» «наши отношения зашли в тупик» «для меня это очень нелегко, Цукки, но» «давай останемся просто друзьями»