Действо о хладнокровных

Итак, один день. Всего одни сутки на то, чтобы привести себя в порядок. Цукишима начинает с того, что доделывает д/з и успевает в школу вовремя. Ямагучи поджидает его у входа в класс, но расспросы откладываются до перемены. Голова работает не очень (что ожидаемо после вчера… после… в общем, ожидаемо), Цукишима зависает над простым вторым номером и едва успевает доделать тест, но в целом держится собранно, даже когда в коридоре Тадаши бросает на него первый из сочувствующих взглядов и спрашивает: «Ну как?» Это всё вызывало бы ощущение дежавю, если бы у Кея работала способность к саморефлексии, но нет, не сегодня; остался один день, Ямагучи продолжает смотреть и спрашивать, ответил ли Куроо вчера, и Цукки ровным тоном резюмирует: «Да. Мы выяснили отношения, теперь их нет». Должно звучать иронично, но Тадаши не оценил (ладно, Кей тоже не то чтоб в восторге — смысл кажется дерьмовым даже со скидкой на тот факт, что чувств у Цукки, как у камня, подклеенного изолентой поверх подорожника, — да и чего от правды ещё ожидать). Он без выражения пересказывает фрагменты из переписки; наплевать на Куроо — все его приятели и так знают гораздо больше, чем Ямагучи, и вообще это же Ямагучи, а не Бокуто, делиться с лучшим другом — всё равно что с самим собой. И нет, это не попытки мысленно оправдаться. Здесь вообще думать не о чем: нечего больше сберегать. Завтрашний день грозит вылиться под ноги ведром непрогнозируемого дерьма, и всё, что можно сделать, — приготовиться в него не упасть и пройти по верхам, как можно выше вскинув подбородок. Ямагучи, похоже, считает, что нужно начать сегодня. — Цукки, я, наверное, чего-то не понимаю, но почему вы поссорились? Потому что тебе кажется, что он относится к вам несерьёзно и считает… не знаю… игрой, где надо победить и этим похвастаться перед другими? — Да, и, как видишь, мне не кажется. — Пока я вижу, что случилось какое-то недоразумение, а ты отреагировал очень резко и дал ему понять, что для тебя это всё ничего не значит. И его это обидело. — Обидело? Да ему, на самом деле, наплевать. Один день с одним погулял, другой — с другим, потом расписал это всё перед кем-нибудь третьим. У экстравертов фишка такая. — Ай, ну, Цукки, ты… ты… ты серьёзно собрался судить человека по тому, общительный он или нет? Мы с тобой только недавно у меня сидели и рассуждали про то, что все эти социологические типологии, по-честному, вообще не описывают конкретного человека как личность. Ты сам про это говорил, и про то, что отыгрывать можно любое поведение, и в шутку, и не в шутку, но что всё равно любой человек будет сложнее, чем клише. — Сложнее — не обязательно потому, что выдумывает что-то своё. Можно с одного клише переключиться на другое. — Так возьми и переключись! Слова прозвучали неожиданно громко. Ямагучи стоял, уперевшись руками в бока, и взгляд у него был такой, что Кей впервые ощутил ничтожество их разницы в росте. — Цукишима, ты всё время отыгрываешь роль холодного парня, который не при чём и которого нужно бесконечно уговаривать, чтобы добиться чего-то. Да, это в какой-то момент работало, но давно перестало. Ещё со споров в тренлагере. Или пусть не давно, а со вчерашнего дня — короче, тебе уже не всё равно, и в этом нет ничего плохого, и… прекращай делать вид, что всё осталось как раньше. Не признавать, что твоё отношение меняется, — глупо. И вроде как люди вокруг тебя это очень много раз терпели и терпят, потому что ты им важен, но — почему бы не начать тоже что-то делать для них? Сейчас. Просто хоть раз сделать шаг первым. Ничего не будет работать, если пашет всё время кто-то один. А если ты считаешь унизительным признаваться, что для тебя кто-то имеет значение, — вспомни тех, кому не стыдно тебе доверять и не стыдно это показывать. Потому что у тебя сейчас написано на лице, что ты… нервничаешь. Вот. -… — И обо всём можно поговорить, тем более с Куроо-саном. — Он… — голос звучит осипшим, Кей пытается прочистить горло, у него не выходит, — я не знаю, что мне ему сказать. Как с ним вообще говорить после всего. — Ну, знаешь, это не ко мне. Можешь изъясняться хоть через «вжух» и «вжу-ух», — он слабо улыбается, — главное — начни. А что говорить — это ты сам решаешь. — Угу. Ямагучи коротко, но энергично кивает ему, и они идут в класс. У Цукишимы в ушах гудит после такой отповеди, одно лишь выходит — механически наклонить голову в ответ, запоздало поднимая её обратно. Если уж Ямагучи обращает на него праведный гнев — а за последнее время это уже второй случай, — сей факт может значить две вещи: либо общение с Ячи добавило ему решимости, либо с Кеем и правда что-то очень сильно не так. И выглядит он более хреново, чем ему кажется. Второе более вероятно, но… Чёрт, он даже до сих пор не спросил, как у них там с Ячи. Не то чтобы ему действительно было интересно, до свиданий точно не дошло, но всё-таки. — Ямагучи… — Тот вопросительно оборачивается, продолжая выкладывать вещи на парту справа от Цукишимы. Кей пытается сформулировать и неожиданно для себя говорит: — Куроо хвастался, что в тот раз в тренлагере дал тебе какой-то совет. Про подкаты и всё такое. Тадаши слегка морщит лоб, глядя в окно. Затем кивает. — Он сказал, что я должен первый с ней заговаривать. Но не каждый раз, а только так, чтобы она перестала пугаться, а потом привыкла и начала общаться сама. Что нужно искать общие интересы, вроде волейбола, и делать их поводом для первых встреч, и потом устроить так, чтобы повод перестал быть главным… Ещё говорил кое-что. И про самое важное — если не вышло, не бояться пробовать по-другому. Вот как. Только поэтому Куроо звал его на тренировки? Нет. Не только. Это… обязано быть чем-то большим, чем повод. Пожалуйста. — И это работает? — Что именно? — Совет. Ответа приходится ждать, и звучит он, вопреки моменту, виновато-серьёзно: — Не так чтоб очень, но… Цукишима сцепляет ладони в замок и склоняет голову. — Просто… это не значит, что не надо больше пытаться. *** Страшно. Без шуток. Когда он видит Куроо в толпе некомовцев у входа в спорткомплекс лагеря, у него внутри всё скручивает — и это не идёт ни в какое сравнение с тем, что он ощущал при просмотре фильмов ужасов в компании Ямагучи, когда из наушников вдруг раздавался криповый звук. Куроо появляется и быстро исчезает — видимо, удостоверившись, что исполнил формальность «выйти встречать Карасуно со своей командой» — но Кей всё ещё стоит на месте и пытается справиться с… Есть такое ощущение, при ментальных заболеваниях, — термин забылся, но при нём мир вокруг воспринимается как что-то странное, будто спишь, или находишься в трансе, или читаешь фантастический роман про кого-то совсем другого. Поднимаясь по лестнице, Цукишима смотрит себе под ноги — смотрит под ноги, которые находятся под ним и куда-то несут (изменяют ракурсы наблюдения визуальных образов), и думает, что превращается в действующее лицо театральной постановки, потому что — что может быть банальнее, чем завязка отношений в стиле «так сдалась „неприступная“ крепость», трагического конфликта гормонов и гордости, постоянных загонов и попыток свалить всё на других людей? Хотел так снять комплекс вины — нет, просто испугался, струсил, «спутал релаксацию с рефлексией» и в ней увяз. И ладно бы в этом был хоть какой-то смысл: «Цукки, что ты, блин, делаешь, мудло тупое» — «социопат сдаётся перед ухаживаниями экстраверта» в описании в газетной шапке — Цукки, не отвлекайся, Хината задал какой-то вопрос, до игры чуть поменьше часа. Его отвлекает от Кея Лев, во все зубы улыбается: «здравствуйте, Цукишима-сан», тут же хихикает над попытками Хинаты казаться выше. Тик-так, говорит время — вот он оказывается в раздевалке, и знакомый запах отрезвляет немного; Кей спрашивает у Дайчи, с какими командами Карасуно начнёт играть, капитан пожимает плечами. Выход в зал — как выход на сцену, думается ему (почти холодно). Разминка — как репетиция. Он ухитряется выдать насмешку по отношению к Кагеяме, тот заводится, но быстро отвлекается на игру; Цукишима вроде как удовлетворяется, только всё равно внутри ноет тревожно какая-то маленькая заноза; когда на другой стороне зала возникают некомовцы, она мимолётно колет острым концом. Похожа даже не на щепку из дерева, а на угловатый кристаллик морской соли; и дурнота как отзвук морской болезни, вчерашнего отравления — Кей почти чувствует, как жжётся в раздражённом горле текучий вдох. Нельзя проигрывать Куроо, думает он, нельзя, наверное… нет, нельзя совершенно точно — но пальцы контролируют мяч плохо, как что-то скользящее, инородное… нет, мяч тот же самый, что и всегда, и ладони у Цукишимы пока те же самые — он спокойный и собранный, никто ничего не замечает… только Ямагучи, с которым он стоит в паре, скрестил руки и открыто нахмурился — да подставь ты уже нижний приём, хватит быть таким умным, тебе-то какая разница, и вообще, вдруг Куроо на нас посмотрит… нет, не посмотрит, конечно, раз сам Цукишима не оборачивается в ту сторону (логика как у страусов, прячущих голову в песок: «если я не вижу, может, меня не увидят тоже»). Цукишима выдерживает взгляд, выдерживает всю разминку, но даже несмотря на то, что Некома — не первая команда, с которой они будут сегодня играть, она так и так начнёт наблюдать за ними, и за ним особенно, потому что все наверняка всё уже знают. А потом он и Куроо встанут по разные стороны сетки, и начнут бороться за блок, и… Цукишима сжимает в пальцах мяч. Хватит. Прекрати. Прекращай переносить в реальность то, что ты играешь на позиции центрального блокирующего. Жизнь, чёрт побери, сложнее волейбольной партии, и ты не позволишь личному отношению наложиться на то, что происходит на площадке. Такой мерзости от тебя Куроо уж точно не заслужил.

***

А он — длинные фаланги пальцев, ломаные в контурах на просвет, и жёсткость профиля. Когда они в первый переход оказываются друг напротив друга и Куроо, взвившись вверх, блокирует удар Танаки, Цукишиме кажется, что его накрывает звуконепроницаемым куполом. Ощущение проходит всего через долю секунды, но — Куроо впервые не разговаривает и не смотрит ни на что, кроме мяча; Кей как впервые видит его пальцы — жёсткий веер сдержанно мощных нервюр свода, которые — нет, не смей вспоминать, как иначе ощущалось их прикосновенье к запястью. В том, как Куроо приземляется на ноги напротив него, есть что-то каменное («пусть будет так»), и Цукишима открыто и долго смотрит, пока не встречает ответный взгляд. Глаза у Куроо — тёмные, отстранённые, с «я всё помню», впаянным в сердцевину, выдерживать которое — как глотать насухую горсть морского песка; и всё-таки Цукишима делает полшага вперёд, стараясь не моргать, и открывает рот, набирает в лёгкие воздух… запинается где-то на последнем дюйме. Слова не приходят, пора уже делать переход, а Кей медлит; Тецуро ждёт его с выражением спокойного понимания и какой-то беспросветной грусти, потому что Цукишима так ничего и не говорит. Опускает взгляд, пытается поднять его и удержать, как до этого, но не может уцепиться; последнее, что он видит, прежде чем Куроо отворачивается, — то выражение в уголках рта, которое — «да забей уже, от тебя здесь давно никто ничего не хочет». Цукишима механически встаёт на новую позицию, а в голове смутное ничего; и система волейбольных переходов странно играет своей цикличностью: фигуры занимают свои места, Цукишима готовится сделать подачу. Он посылает мяч почти в Куроо, но принимает его кто-то другой. Кей назвал бы фамилию, если б умел их помнить; но персонажам второго плана они, кажется, не нужны. Это с самого начала было про них с Куроо — смешно и просто, история с одного тренлагеря; он думал о ней так много, что забыл, что её и нет, есть только череда совпадений и Цукишима с его склонностью преувеличивать смысл слов и касаний. Но как там — «мяч в игре, пока не коснулся пола», пока ты делаешь всё, чтобы он касался твоей руки? Цукишима поднимает мяч после блока Тецуро, чего не ожидает никто, даже он сам. Это тоже удачное совпадение: нападающий удар Хинаты, нерассчитанно мягкий блок, то, что Кей чудом вычислил это и успел встать рядом. Кагеяма реагирует раньше всех, переводит пас назад нижней, третьим бьёт Дайчи — из-за слишком низкого броска попадает в сетку, но «героизм» Кея занимает внимание всех. А он смотрит в лицо Куроо и думает: интересно, можно считать непрямым прикосновением такое? Мысль о том, что да, даёт что-то похожее на… «воодушевление»? Ему первый раз по-настоящему не всё равно. Оказывается, можно играть так, не теряя сосредоточенности, и получится то, что он раньше даже пробовать бы не стал. Цукишима делает сложный пас у сетки после шансбола. Цукишима забивает нападающим ударом в синхронной атаке. Цукишима встаёт у сетки напротив Куроо и говорит: «Сегодня вечером, здесь, после тренировок». И Куроо, пусть и не сразу, но отвечает ему кивком.

***

И вот они стоят в полутёмном зале. Это кажется символичным: всё заканчивается там же, где началось, древний Уроборос кусает себя за хвост, сворачивается в кольцо театральная композиция. Дверь за спиной приоткрыта, как и тогда, но в этот раз именно Куроо выглядит так, будто уже уходит. Поэтому Цукки быстро говорит: — Я хочу извиниться за то, что написал. Я так не думаю. Куроо стоит, скрестив руки и не глядя на него, словно ждёт продолжения. Диафрагму сжимает холодом; сердцебиение становится таким бешеным, что Кею кажется, он сейчас захлебнётся. — Я… хотел бы всё вернуть. — А зачем? Голос Тецуро топит незнакомой сухостью даже зачатки надежды на то, что всё, по уверениям Ямагучи, обернётся хэппиэндом. Каждое выдавливаемое слово — пытка: Кей не умеет извиняться, Кей умеет лишь огрызаться, и совершать тупые поступки, и ещё чуть-чуть играть в волейбол, а Куроо прекрасно об этом знает — но, судя по тону, свой лимит доверия Цукки израсходовал насовсем. «Но это не значит, что не надо пытаться больше». Что ему здесь сказать? — Я… не могу обещать, что этого больше не повторится. Но я… мне не…  — давай, ну же, выговори это, — мне не стыдно встречаться с тобой. Вау. Надо же. Он смог. Теперь только выпилиться осталось, если это услышит кто-то ещё, но… нет. «Доверять не стыдно», помнишь? Куроо выгибает бровь, и Цукишима успевает почувствовать нечто вроде укола обиды: когда пытаешься переступить через все свои принципы, ждёшь, что этот шаг хотя бы нормально примут. — Я за тебя, конечно, очень рад, — нет, нет, господи, ну за что?! — но сомневаюсь, что такого светлого порыва души надолго хватит. А у меня нет желания бесконечно пытаться наладить диалог с человеком,  который сначала устраивает сцены ревности, а потом говорит, что ему на всё наплевать. Или просто чуть что сваливает без объяснений. — Я не устраивал никаких сцен… — Кей стискивает зубы и на пару секунд прикрывает глаза: не язвить. — Цукки… — это звучит мягче, и Кей сразу поднимает взгляд. — Я просто… могу я просто устать? — Куроо разводит руками, зарывается одной в волосы — и вид у него и правда будто измождённый? — У нас подготовка к весеннему турниру, а тут ещё это всё, и… я насчёт Бокуто уже и объяснять ничего не хочу. В тот раз здесь не надо было тебе соглашаться, если ты не хотел. — Я хотел. Я просто не умею вести себя так, как нужно. — А нет никакого нужно. Вернее, есть, но зачем тебе вообще что-то менять? Я знаю и знал, что тебя нужно выцарапывать из панциря, но сейчас это требует сил, которых у меня недостаточно. Тем более что ты сам постоянно пытаешься перевыбрать, потому что не знаешь, чего хочешь. И это понятно, я… — Я знаю, чего хочу! — Ты же опять потом передумаешь. Я не хочу так. — Чем я могу доказать? — Цукки, я не знаю. Тецуро выдыхает последнюю фразу и молчит, устало-отсутствующе глядя в сумрак; Цукишима — вспоминает всё, что случалось с ними. Если это — развязка, то сейчас он обязан придумать что-нибудь; если все из нелепых событий — элементы фабулы, в них должна быть хоть какая-то подсказка, ключ, ответ. И вдруг он понимает. — Поспорим? Визави, уже полуобернувшись к выходу, поднимает глаза. А Цукишиму захлёстывает ощущением чего-то странного — будто свежий ветер разливается по груди, будто… Будто в детстве, когда, плавая после рыбалки с отцом и братом, он так долго пробыл в море, что вылезать было холодно; и Кей стоял по пояс в воде, и ветер по капле срезал растворённую соль с лопаток, и хотелось в тепло, на дно, мутить пальцами ног песок, ото всех запрятаться — но надо было идти, и он стоял и дрожал от холода, а потом вдруг понял, что кожа высыхает, что он привык. И странное, допервобытное ощущение мягко толкало в плечи — так влекла, может быть, земноводных сухая твердь; шаг за шагом, подставив солнцу всё больше тела, он шёл, наполняя лёгкие острым воздухом — и тот становился опьяняющим, а чувство пространства менялось с приближением суши. — Спорим, что я напишу тебе после всех отборочных. И что Карасуно сойдётся с вами в битве на свалке. — Ты… Цукки готов поспорить? На что? — На мою руку и сердце? Цукишима произносит это почти что в шутку, почти улыбается — и Куроо неверяще улыбается вместе с ним, и пытается хмыкнуть, но получается слишком тепло и ломанно. У него вокруг глаз — морщинки, и от того огромного чувства Кею вдруг безумного хочется кончиками пальцев погладить каждую. — Хорошо. Спор принимается. Только с тебя чур ещё обед на двоих. — Если только без помидоров. — Никаких помидоров. — Значит, договорились. — Тогда пойдём? — Да. — Ага. Поколебавшись, Куроо осторожно протягивает ему правую руку — с лежащим на ней волейбольным мячом, и Цукишима кладёт ладонь сверху. Они стоят в этом странном рукопожатии, глядя друг другу в глаза; а потом разворачиваются и идут к выходу из зала. Выходят вместе.