Действо о хладнокровных

— С чего начинается командная игра? — Командная — с пасов. — Нет. Пасы — это основная часть, но не первая. — Подача? — А в подаче её успех от команды не зависит. Хотя, конечно, уметь подавать очень важно, и это мы позапрошлый раз тренировали. Тебе всё ещё есть над чем работать, но выходит уже лучше. — Ну и что же тогда, просветите меня, Куроо-сан? — Цукки, не фыркай, я очень важные вещи объясняю. — Вы пытаетесь учить меня волейболу с нуля. — Так и есть. Не всё же тебе блоки ставить. Ну так что идёт дальше по списку? — Приём мяча. — Вот. Приём. Охо-хо, снова этот надменный взгляд… м-м, пожалуйста, Цукишима-кун, продолжай, я не собираюсь посягать на сохранность твоего лица в его первозданном состоянии. Шутка. У твоего приёма проблема в том, что ты никогда не бежишь за мячом. Начинаешь, но сдаёшься. — Я просто трезво оцениваю расстояние. — Нет. Ты не пытаешься пытаться. Посмотри на Хинату. В игре иногда надо верить в то, что казалось тебе невозможным, потому что только так ты останешься на площадке и действительно добьешься чего-то стоящего. — Как интересно и вдохновляюще. Перед Некомой вы выступаете с тем же пафосом? — Ну что-о вы, Цукишима-сан, только вы заслуживаете в моей вселенной подобной чести. Ну так? — Подавайте. Это очередная их встреча, на этот раз в выходной день. Кей выглядит в меру недружелюбным и раздражительным, но внимательно слушает и смотрит; Куроо в белой майке с какой-то английской надписью медленно крутит в ладонях мяч, пока не отходит на другую сторону поля, чтобы отправить снаряд Цукишиме в руки. До сих пор кажется удивительной мысль, что всё это происходит. Какого это — играть на площадке с человеком, на которого твоё тело порой реагирует совершенно неожиданным образом? После того раза, когда Тецуро взял его за руку, Цукишима практически постоянно об этом думает и даже почти всерьёз решает таскать с собой где-нибудь в зубе дозу транквилизатора — ну, а что, чем он не похож на шпиона-смертника? Уж лучше так, чем быть под угрозой разоблачения по вине недостаточно постного выражения лица. Стоя рядом с Куроо на кассе, — без бутылки воды в такую духоту долго не побегаешь — он пытается сосредоточенно разглядывать пёстрые коробки со сладостями (или — по цепочке ассоциаций — считать поскальзывающихся перед сеткой Хинат), но единственное, на чём он сконцентрирован по-настоящему, — плечо Тецуро, стоящего рядом с ним, и его грациозный дико(о)бразный профиль, чьи очертания можно выцепить краем глаза. На пути к площадке они обсуждают дарвиновскую теорию эволюции, и пару раз Куроо едва не роняет полуторалитровку, размахивая ей при ходьбе и ухватывая в последний момент ещё в воздухе. Это попытка то ли по-детски выбесить, то ли порисоваться, то ли размять таким образом руки — а может, у некомовца это такая же привычка, как и крутить на пальце волейбольный мяч или апеллировать в научных дискуссиях ко мнению Кенмы. Когда ёмкость всё-таки падает на асфальт с внушительным бултыхательным треском, Цукки останавливается в пол-оборота к лохматому недоучке-жонглёру, закатывает глаза и скрещивает руки, наблюдая, как Тецуро — нет, он точно рисуется — подхватывает бутылку, кидает высоко вверх и изображает прыжок для волейбольной подачи. В последний момент всё с тем же устало-серьёзным лицом Кей делает несколько шагов вперёд, выбивает воду из лап Куроо, уворачивается от захвата и уводит руку с добычей вверх и в сторону. Лохматое наказание за грехи Цукишимы радуется так, словно всё было затеяно именно ради этого. Под его ликующим прищуром ничего больше не остаётся, кроме как призывать капитана Некомы успокоиться и самому при этом держать трофей на расстоянии — на всякий случай. Тецуро, хищно осклабившись, начинает медленно обходить Кея. Когда ждать выпада — позже или сейчас? Это почти ненавязчивая игра, но с опасной тактикой: медленное скрадывание дистанции вместо грубого марш-броска, убаюкивающее кружение на месте; пока Цукки напряжённо ждёт, его органы чувств поневоле перестают так остро реагировать — или, может быть, дело в том, как он залипает на обманчивый взмах отведённой левой ладони (геометрические смуглые линии костяшек — интересно, они столь же притягательно неровные, какими кажутся?..). Странный миг потери полной концентрации — и Куроо вдруг оказывается близко, почти перехватывает бутылку (они ведь одного примерно роста — ни прыжка не надо, ни излишней физической силы); разворот к нему спиной — рука Тецуро проскальзывает вдоль талии, и дыхание сбивает едва-едва; вот уже они оба держат эту булькающую штуковину, одну, разделяющую их ладони; кончики пальцев Кея съехали так, что касаются чужой кожи, столкновение взглядов — глаза в глаза — Цукишима ослабляет хватку одновременно с Куроо, бутыль чуть соскальзывает вниз, каждый снова упирается рукой в неё; этот импровизированный мяч они, однако, больше не делят, и через миг Цукки подталкивает предмет битвы в сторону некомовца со словами: «Можешь тащить, только трясти перестань». Спустя мгновение тот забирает трофей, закидывает его на плечо, как катану, и всю оставшуюся дорогу к площадке честно выполняет заявленное условие. Они уже тренировали приём вместе с подачами. Тогда успехом считался мяч, правильно перелетевший через сетку, а вот теперь было важно следить за техникой чужого удара, чтобы понять, куда и как подставить руки. В переводе на человеческий — учиться читать каждое движение своего визави. Конечно, в чисто профессиональном смысле, да-да. На Куроо хочется смотреть, потому что он чертовски хорошо играет. Ну и потому что, м-м, цвет мяча частично гармонирует с его белой футболкой, а эстетику ещё никто не отменял. Кстати о мяче. — Ахах, Цу-укки, ты в порядке? Кей, который только что не рассчитал расстояние до летящего снаряда и принял его не руками, а своим лицом, поправляет съехавшие очки и говорит «да» как можно более невозмутимо. Затем подаёт на Тецуро, и тот демонстрирует отличный приём, ровно поднимая мяч для воображаемых сокомандников и оставляя его на своей стороне поля. Ждёт приземления, ловит на раскрытую пауком ладонь, перебрасывает на другую, картинно выгнув при этом шею. Какие же у него невозможные волосы. И запястья, и это всё. То есть, если подумать, почти ничего особенного, но так… боги. Может, стоит купить очки с линзами посильнее… но от этой мысли Цукишима тихо вздыхает и на миг прикрывает глаза. Техника «спора с самим собой» никуда, кстати сказать, не делась. Куроо говорил про бежать за мячом до последнего, и Кей вправду летит даже на дальнюю сторону поля — под ободряющие подначки семпая и собственное «либо успеешь его хотя бы коснуться, либо будешь до конца жизни неудачником и это последняя прогулка с Куроо-саном». Последнее — случайная мысль, которая после первого же раза становится вдруг навязчивой — как критерий честного выполнения условий сделки, вполне конкретная угроза и знак постепенного повышения ставок. Тецуро бьёт в разные части поля, и Цукишиму не по-хорошему циклит так, что даже Куроо, подходя с мячом в ладонях, смотрит долго и серьёзно на его лицо — и, наверное, взгляд у Кея такой же безумно-жутковатый сейчас, как у Хинаты. Центральный защитник Карасуно ненавидит увлекаться, потому что увлекаться значит привязываться, а привязываться — испытывать боль. Как во время заключительного матча с Аоба Дзёсай. Как всегда в серьёзном спорте. Всегда найдётся кто-то, кто тебя превзойдёт, — и для чего тогда вообще были все старания? Какой в этом смысл? Слепое безумие. Они играют почти полтора часа. Это приятно — двигаться по полю, перебрасываясь короткими репликами-подколами — лёгкая непрерывная языковая игра, упражнение в умении выцепить чужое слово и ответить в похожем тоне.  У Куроо способность бросать наживки, у Цукки — невозмутимо заглатывать каждую; но с этой чуткостью наглый лохматый тип ни в какой провокаторский канон не вписывается, что за дежавю — будто триста лет знакомы, как с Ямагучи. Кей вроде бы думает об этом, пока отбивает мячи, улыбается и говорит с некомовцем, но сейчас лишь одна настоящая мысль вопросительно стукает куда-то в висок. Давай продолжим литературные беседы, Цукки: твои недоразвитые нервишки внутри натянуты сравнимо с тонкой леской у удочки, а ощущение от мысли — тихий звук поплавка, падающего в воду, и это: «Да мне же комфортно с тобой, Тецуро, мне же взаправду сейчас хорошо». — Как очкарики относятся к фастфуду? — За всех не могу сказать, я лично таким не питаюсь. — Значит, ты на мою еду посягать не будешь, так что пойдём за ней и потом посидим в парке. Есть хочется. — А я думал, с выносливостью у вас получше. — Моя выносливость прокачена кое в чём другом, — некомовец смеётся, обезоруживающе подмигивает, и это такая глупая шутка (и снова — шутка ли?), что Кей толком не знает, отчего ему самому приходится отворачиваться и прятать короткую улыбку. — Идём, — бросает Цукишима, и они отправляются к ближайшему же ларьку, а потом — под тень аллеи. Свой шуршащий и пахнущий бедным студенчеством свёрток Куроо распотрашивать не спешит, несмотря на заявленный голод. «Бух, бух, бух», — пульсирует при каждом шаге в висках у Кея. «Это ненормально», — думает он, пальцы чешутся поправить очки, вопреки традиции вовсе не съехавшие на кончик носа. Руки можно сунуть в карманы, но тогда будет видно, что он встаёт в защитную позу, а у Цукишимы нет для этого причин, ни для какой позы, он просто идёт, прогуливается, совершает променад — они, кстати, уже садятся на траву, и стоило бы поморщиться брезгливо, будь это правда голая земля, а так — «М-м, спасибо за пакет, Куроо-сан, какая предусмотрительность». Тецуро разворачивает ещё один для еды, оценивающе стреляет взглядом в Кея (так, спину надо держать не так прямо, но с ногами-то что делать? вот, подобрать под себя и скрестить, как для медитации). Помявшись пару секунд на одном месте, Куроо пододвигается на полметра ближе — спокойненько так, как ни в чем не бывало, — и теперь Цукишиме достаточно наклониться вправо, чтобы их плечи соприкоснулись. — Цукки? — Чего тебе, Тецуро? Чёрт, чёрт, чёрт. Он уже упоминал про стук в висках? Теперь это не стук, а грохание проклятого фейерверка. — Ты ведь хорошо относишься к экспериментам, м-м? — Смотря к каким. — А сейчас посмотрим. Если тебе будет неприятно, просто скажи. И когда он успевает повернуть к некомовцу лицо, выражение на котором смутно ощущается как близкое к ужасу, тот протягивает разведённые руки, скользит ладонями по футболке на талии, мягко притягивает Кея к себе и лохматой головой утыкается куда-то в шею. Бо-же-мой. Ох. Цукишима замирает. Волосы некомовца под слабым ветром щекочут шею и подбородок. От чужого тела идёт огромное тепло — а может, это кожа Кея пылает под тонкой тканью. Боже мой. Куроо Тецуро. Его прямо сейчас обнимает Куроо Тецуро. Сделай что-нибудь. Цукки, сделай что-нибудь. И он двигает онемевшей правой рукой. Он медленно вытягивает её вперёд и опускает между лопаток. Едва касаясь, ведёт кончиками пальцев вверх. Они соскальзывают с ткани на выступающий шейный позвонок, поднимаются вдоль и осторожно зарываются в тёмные волосы. Миллиметр за миллиметром Кей опускает ладонь всё глубже и глубже, при любом движении готовый её отдёрнуть, пока почти полностью не кладёт на загривок, ощущая под подушечками пальцев чужую кожу. Где-то ниже ключиц Куроо выдыхает и обнимает чуть-чуть сильней. Тепло. И хорошо. Почти не страшно. Цукишима медленно проводит рукой по его волосам, возвращается на прежнее место. Осторожно рисует круги большим пальцем и мизинцем. Так, ладно. Дальше-то что? Кроме шуток. Он пробует легонько «вычертить» ногтем на коже линию, но в отрыве от художественных книжек это выглядит как ни разу не эротичный жест, тем более что Тецуро не подаёт признаков жизни, и, чёрт, теперь Кей чувствует себя полным придурком. Во всяком случае, кем-то глупым и абсолютно беспомощным. Но по законам жанра всё должно решить появление кого-нибудь знакомого из близлежащего куста, что их прервёт. Ну, самое время. Давай, вылезай, античный deus ex maсhina. Цукишима прокаченный, он знает, как это работает, он даже успеет принять адекватное выражение лица. Проходит пара мучительно долгих секунд. Кажется, вселенная не должна так запаздывать. Чёрт побери, тут и правда никого нет, кроме них с Куроо. Кроме Куроо, обнимающего Цукишиму, и Цукишимы, который не знает, что сделать в ответ. Так, окей. Опять надо импровизировать. Интернет, помогай. «У большинства мужчин в список эрогенных зон входит голова, шея и уши». И как понять, соответствует ли этому большинству Тецуро, если вот сам Цукки терпеть не может давать трогать свои волосы? Задержав дыхание, Кей снова запускает кисть в тёмный загривок и кончиками ногтей рисует круг. Затем ещё один, побольше, в конце царапая кожу сквозь волосы чуть сильней. Цепляет вихор на макушке, ведёт линию ко лбу и сразу по кромке — две в противоположные стороны. Длинная завивающаяся спираль. Узор из цепочки ДНК вниз по шее. Всё лёгкое-лёгкое, может, Куроо вообще ничего не чувствует, а Цукишима просто ведёт себя по-дурацки? Приглушенный звук через майку резонирует где-то в рёбрах, и если Кей хоть что-то понимает в котах, это только что было мурчание. А потом Тецуро ворочается и меняет положение рук. Цукки даже не сразу осознаёт, как именно, пока подушечки чужих пальцев не ныряют под майку, чуть задравшуюся на спине, и от их вкрадчивого скольжения мурашки не покрывают всю поясницу. У Куроо руки слегка прохладные, как и вечерний воздух, но не в этом дело: просто поглаживание — так непривычно, так… нежно? А тем временем ладони поднимаются выше, выше, почти что ложатся крыльями под лопатки, слегка массируют кожу; голова Тецуро так же щекочется под рукой, и между ног Цукишимы ёкает и вполне себе определённо пылает. Как только он понимает, что это уже слишком выражено, то говорит себе, что надо вот прямо сейчас успокоиться, но вместо этого возбуждение даёт знать о себе ещё сильнее, — и вот теперь действительно наступает грёбаный коллапс, он самый. Спасибо, что Куроо не лежит у него на коленях, потому что у Кея встал. Спасибо и тебе, дорогой член. После всего, что для тебя делали, ты, чтобы проснуться, выбрал тот самый момент, когда всё только-только хорошо пошло и когда спрятаться некуда. Вот ведь спасибо. Теперь единственное, чего твоему хозяину хочется, — нет, не этого, а провалиться сквозь землю. Пока Тецуро ничего ещё не заметил. Вселенная, похоже, любит тупые реверсы, потому за этот день — за эти несколько минут — Цукишима уже второй раз молится, чтобы рядом появился кто-нибудь и всех отвлёк. Если в качестве третьего лишнего так решила выступить самая безмозглая часть его тела, то, чёрт побери, хватит, немедленно прекращай, не смешно ни капли.  — Цукки? Видимо, почувствовав, как Кей под его руками напрягся, Куроо прекратил поглаживания и поднял голову. С приоткрытым пересохшим ртом и широко распахнутыми глазами, застигнутый сверху тёмным взором из-под ресниц, Цукишима смотрит, как взгляд Тецуро медленно падает вниз, замирает там в лёгком сужении век и снова сталкивается с его собственным. В нём такое же прежнее выражение — бестревожное, гипнотизирующее и странное. На исходе повисшей паузы Куроо начинает открывать рот, готовясь произнести что-то, но Кей не даёт ему такой возможности и отталкивает обеими ладонями чужие плечи, срываясь с места. Попытка встать — не с первого раза; ноги подводят, как неживые, Цукки едва не запинается о лежащий рядом рюкзак, подхватывает его с земли, ища лихорадочно другие свои вещи, натыкаясь на ошарашенного Тецуро, едва успевшего обрести равновесие; хватаясь руками за стволы деревьев, он пятится от непонимающего чужого взгляда, пока не разворачивается и не бросается бежать, а ломаное молчание обжигает ему спину. Напрямую через парк, мимо кустов, на улицу, дальше, дальше, до потери памяти, до потери сознания, до того момента, когда он упирается в забор какого-то там рёкана, пошатываясь и задыхаясь; затравленно оборачивается назад, но там нет никакой погони, а его всё ещё колотит и так отчаянно стыдно, что обидно до ужаса. Незачем вокруг искать себе виноватых, незачем сочинять врагов, намеренных помешать, когда Цукишима Кей сам прекрасно справляется с тем, чтобы всё испортить.