Действо о хладнокровных

— Ну и… что было дальше? — Дальше? — Ну… да, дальше. Вы гуляли, сели в парке… и?.. Цукишима молчит долго. Вечерний свет солнца, падающий из окна в доме Ямагучи, словно парит в воздухе золотым мостом от его ног до огромной, потрясающе живой осени снаружи. Кей рассеянно моргает, замирая в этом наваждении, и кажется, что, если присмотреться, уголки губ у него тоже слегка дрожат на грани улыбки, и дрожь эта зыбкая, будто летнее марево, будто… Он выдыхает, на миг чуть прикрыв глаза, и говорит всего пару ненужных слов, на которые его хватает: — И потом мы поехали домой. Ямагучи сидит, скрестив ноги, чуть подавшись вперёд, и спустя несколько мгновений уточняет: — К нему? Цукки смеётся, пару раз пытаясь откашляться, но воздух всё тем же хохотом выходит из лёгких и с трудом приглушается ответной фразой: — Нет, каждый к себе домой, этого мне ещё не хватало. Ямагучи смотрит на него во все глаза, неверяще улыбаясь: — Так… как это… было? Цукки переводит дыхание и наконец как бы нехотя говорит: — Ну, довольно приятно, но ничего сверхособенного, — он поправляет очки, изо всех сил стараясь удержать прохладное пренебрежение в этом тоне. — Понятия не имею, зачем люди ищут, где этому учиться, и раздувают шумиху. Учиться там нечему, да и вообще. Ой, перестань на меня так таращиться, я же сказал, что ничего особенно выдающегося в этом нет. Ну, может, пить потом очень хочется. — Цукки, вы правда-правда целовались? — Да. — Только целовались? — Да! Ямагучи, видимо, решает, что вот теперь можно дать эмоциям волю: издаёт странный сдавленный звук, призванный выразить крайнюю степень восторга, делает руками несколько коротких суматошных движений и с восхищением в глазах смотрит на Кея. Вроде «божечки, Цукки, ты понимаешь, что это значит?!)))». Нет, Цукки понятия не имеет, он так-то не понимает птичий язык. И язык жестов тоже. Вообще-то, с точки зрения Кея, Тадаши сейчас занимается изображением пантомимы «кавайный тираннозавр» — ну, похоже из-за прижатых к бокам локтей — и это, если хотите знать, воистину жуткое зрелище. А то, что сам Цукишима сидит и по-дурацки счастливо улыбается, — это не из-за вчерашнего, нет. Это просто Ямагучи говорит всякую ерунду и заразил немного. И выражение лица такое непокерное получилось, потому что Кей вот-вот чихнёт. Все поняли? Солнце в нос попало. Может, поэтому он почти ничего не помнит. Солнечный удар. Голова пустая и звонкая. Тук-тук, Цукки, открывай, это доставка флэшбэков. Распишитесь вот здесь, сейчас открывать будете? Ах, нет? Ну, тогда я для вас открою; упс, всё вывалилось, как неловко вышло-то, я пойду. С Новым годом! приятного аппетита! теперь смотрите на мысленном экране подборку кадров и не пытайтесь закрыть глаза. Потому что целоваться с Куроо — это всё равно в последний момент зажмуриться, как будто нависаешь над гладью озера, наклоняешься ближе, ближе и вдруг понимаешь, что не можешь увидеть дна. Потому что собственной кожей ощутить вместо зеркального лезвия податливое тепло — это так неожиданно, что вдох замирает в горле. Потому что первое, что происходит, — падение, невесомость, кислородное голодание. А потом ты вдруг понимаешь, что можешь дышать, — и именно это словно бы сносит крышу. Мягко. Влажно. Совсем новое тактильное ощущение, которое… Нет, правда, ничего особенного. Просто… Просто эта всеобъемлюще ясная нежность и ладони Куроо на пояснице. Ничего лишнего.

***

Память возвращается постепенно. Сидя в гостях у Ямагучи, Цукки чувствует себя персонажем компьютерной игры «Амнезия», где нужно бегать от монстров по старому дому и собирать обрывки собственного дневника. Тадаши, несмотря на внешнюю безобидность и пугливость, — настоящий фанат хорроров; за несколько ночёвок Кей уже пересмотрел с ним за компанию кучу жутких фильмов разной степени трэшовости, и теперь Ямагучи решил для пробы перейти на игру. Опыт у них обоих ограничивался парой стратегий и ходилок когда-то в детстве — с довольно линейным сюжетом и слабой графикой. Судя по тому, что скачал Тадаши, с тех пор всё несколько изменилось, — и вот теперь, после утихших писков и выпитого чая, они вдвоём сидели перед монитором: друг в должности игрока, Кей — «переводчика с англа». Фактически от Цукишимы требовалось держать лицо, как будто он ничего не страшится и вообще просто мимо проходил. Почётный антихоррорный эскорт. Потому что вместе бояться гораздо лучше, чем по одному — это во-первых; а во-вторых, если наблюдать за Ямагучи тогда, когда он расслаблен и переложил на тебя все свои загоны вроде «как я боюсь лажануть и начать бояться», то понимаешь, какой же он упорный и храбрый, на самом деле. Просто сам не понимает, потому что в себе катастрофически не уверен. И тут говори, не говори, — не поможет. Странное вообще сочетание — эта страдающая целеустремлённость. «Зачем ты носишь этот свитер, пока ещё тепло?» — «Ой, да так, я потерплю, зато на нём лисичка такая кавайная!» «Почему ты продолжаешь смотреть ужастики, если каждый раз после них всего боишься?» — «Ну, не знаю, я смотрю, потому что боюсь». Как будто постоянный вызов, который ты и за вызов-то отказываешься считать, а однажды вдруг хватаешь своего слишком умного друга за шиворот и промываешь ему мозги — именно тогда, когда это становится нужно. Эх, Ямагучи, и что с тобой прикажешь делать? Когда в игре в очередной раз появляется монстр, Кей и Тадаши синхронно вздрагивают от зловещего звука, а потом, заныкавшись главным героем в шкаф, увлечённо обсуждают его (монстра) психотип по классификации Юнга. «Только имя ему не придумывай». «Почему?» «Ты же не хочешь его приручить». «Он уже сам приручился. Смотри, какой милый. Цукки, а давай он будет этот, как его, Тсоздоевски». «Во-первых, Достоевский, во-вторых, соционика — полная чушь. Если он кто-то и есть, то Бальзак. Я чувствую в нём родственную душу».

***

Цукишима остаётся в гостях на ночь. Лёжа на футоне и закинув руки за голову, он смотрит на тени за окном — как они колышутся, светлеют, плывут, сменяя друг друга, — нескончаемый шелестящий ночной прибой — и, столкнувшись, смешиваются и гаснут. Мысли размытые, сонно-дымчатые, что-то про воду и волны, Куроо и волейбол; полуснится это звенящее ощущение, когда со всей силы бьёшь по мячу, и ладонь остаётся гудеть, и ты долго потом в неё вглядываешься, как в подёрнувшую отражение рябь от ветра. А когда кожу перестаёт покалывать и вибрация затихает, часть её всё ещё слышится где-то внутри: не эхом, но непропетым дыханием, нерастраченным зарядом, возбуждением нервных клеток, повисшим в тебе, как маленькая шаровая молния. Пока Ямагучи моется, Цукишима проверяет телефон. Пять минут назад там ничего не было, а сейчас, как только Кей взял мобилу в руки, возле имени Тецуро появился значок «набирает сообщение». Словно Куроо только что зашёл в интернет, потому что ощутил по ту сторону экрана его присутствие. Глупо, конечно, но… Кей делает медленный вдох. Наверно, было бы так же глупо мерить время в ударах сердца. Голова как будто бы кружится, а от усталости и ночной мягкости клонит в дрёму, но когда на экране высвечивается простенькое «хэллоу!», Цукишима откидывает своё одеяло в сторону и, скрестив ноги, садится на край футона, чтобы было удобней писать ответ. «Привет. Как прошла твоя тренировка?» «нормально, вот только домой вернулся) чем занимаешься?» «Я у Ямагучи с ночевой, жду, пока он из ванной вернётся» «ооо, ничёси, вот это круто!» «то есть тебя с ночевой нормально отпускают?» «Ну да, а почему вдруг нет? Тем более родители знают Ямагучи ещё с начала средней школы» «огонь! 🔥 вах, это же шикарно» «хочу тебя в моей квартире» «видеть» «в смысле, начинай обрабатывать родителей, чтобы как-нибудь приехать ко мне с ночевой» «это ж огонь идея» «Я понял. Посмотрим. В ближайшее выходные всё равно всё забито учёбой и тренировками» «мурр, ты меня боишься? ^^» «После двух часов „Амнезии“ в обществе Ямагучи я ничего уже не боюсь» «оо, знаю эту игру, мне Кенма как-то показывал)» «надо их с Ямагучи познакомить» «а вообще я про другое говорил))» «Ямагучи не по этой части» «ахах, Цукки» «В смысле, он не очень увлекается компьютерными играми» «да-да-да, я тебя понял))» «так вот насчёт бояния» «как там твоя аллергия?» «Прошла, таблетки подействовали» «не хочу тебя смущать, но ты же знаешь, что помогли не совсем таблетки)» «а как там самочувствие прочих частей тела?» «Ну, на руках ещё сыпь осталась, но вроде не зудит» «а я не про руки)» «А про что тогда?» «Цуукки» «если я правильно помню, это была не основная наша проблема» «весьма Выдающаяся проблема» «которая нуждается в приятном и безвредном её решении» «и да, ты очень соблазнительно молчишь. жалко, что не могу сейчас наблюдать это лично ;)» «Чёрт, Некома, замолкни» «И вообще, почему вдруг моя проблема стала нашей?» «потому что в одиночку ты с ней не справишься» «и кто, если не я, протянет тебе руку помощи?» «или кое-что получше, чем руку…)» «Чувствую, кто-то очень давно не получал _ногу_ помощи» «я не фут-фетишист, но, если ты настаиваешь...» «Ты абсолютно невыносим» «Ямагучи пришёл, давай завтра утром спишемся» «конечно)» «и да, Цукки» «я уже по тебе скучаю» «Спи, чудовище. Спокойной ночи)» «ураа, да это же скобочка!!))» «спокойной ночи)» Пока Тадаши устраивается на своём футоне, заинтересованно поглядывая в его сторону, пальцы Цукишимы всё ещё висят над экраном. Изнутри ломится что-то… нет, нет, никакого пафоса — что-то коварно-кавайное, подбивающее писать не то что скобками, а дурацкими сверхэкспрессивными эмоджи. Потому что в его, Цукки, прежнем словарном запасе нет терминов, чтобы выразить новое, происходящее с ним, и теперь он сам грозит превратиться в счастливого тадашеподобного тираннозавра. Обзовём это неизбежной ценой эволюции. Если верить картинкам из энциклопедии, даже грозные ящеры выглядели совсем слабыми и смешными, пока превращались в птиц. Прямо девиз для новой «битвы на свалке». Было бы, кстати, эффектно пройти финал и сыграть с Некомой за кубок Японии, но Карасуно по-любому ещё в четверти сольётся. Да и вообще не хочется в серьёзных матчах сражаться с дружественной командой. Съездили в тренлагерь разок, и хватит. Никто их не станет ещё раз туда приглашать за считанные недели до турнира, когда и у других волейбольных клубов подготовка в самом разгаре. Да и ладно. Всё равно Цукишиме теперь, чтобы встретиться с Куроо, не нужен никакой предлог.

***

— Готов? — Готов. — Погнали. Куроо подбрасывает снаряд одной рукой и делает длинную передачу Цукишиме. Мяч летит не спеша, по точно рассчитанной траектории; Кей ждёт его, готовясь вытянуть вверх ладони. Из него плохой связующий, а это всего лишь ещё одна тренировка; но последнее время «всего лишь» как принцип перестало работать — и поэтому Цукишима здесь. Мяч пружинит от пальцев и подлетает над сеткой, а Тецуро уже зависает в воздухе возле него и бьёт, рассекая воздух, но удар выходит запоздалым и поэтому слабым. — Давай ещё раз. Цукишима молча кивает. В следующий раз он делает пас немного выше, но теперь некомовец слишком рано подпрыгивает у сетки. «Это похоже на соревнование в том, кто кому уступит место», — думает Кей и встречает странно внимательный взгляд Тецуро: тот смотрит так, словно в этот самый момент узнаёт в нём что-то, что не думал искать раньше. Наконец он едва заметно кивает и возвращается на прежнюю позицию. Его шаги по пустынной площадке отдаются эхом. Лучшее в одиночных тренировках, — тишина, в которой гаснет каждый звук, и ещё — это чувство, когда смотришь на прохладную синеву вокруг мяча, взвешивая его на вздетых к небу кончиках пальцев. Когда рядом другие люди, это некогда ощущать, но Куроо — с ним всё иначе. «Знаешь, что такое идеальный пас?» — говорит однажды Акитеру. Цукишима помнит тот вечер: старшего брата, крутящего мяч в руках, маленького себя на скамейке под фонарём и тихий стрёкот то ли кузнечиков, то ли сверчков в темноте вокруг. «Наверно, это когда играют идеальные связующий и доигровщик?» «Нет», — Акитеру перебрасывает мяч на другую руку, и лицо его светится изнутри, будто у поэта, который читает хокку. «Не бывает идеальных игроков, но бывают идеальные пасы. Потому что идеальный пас — это момент, когда люди чувствуют друг друга настолько, что думают и действуют вместе. Можешь представить? Полная, абсолютная синхронизация». Он выдыхает и смотрит куда-то вдаль, и Цукки в очередной раз с восхищением думает, какой же у него крутой брат и как хочется когда-нибудь тоже стать самым нужным игроком в Карасуно. «А у тебя когда-нибудь был идеальный пас?» «Однажды». «И как это?» Акитеру молчит, мечтательно улыбаясь, пока наконец не отвечает тихо, словно обращаясь к самому себе. «Когда это происходит, ты чувствуешь, что можешь всё. Хотя очень сложно его достичь, это момент, который ты никогда не забудешь. Одного его будет стоить любая твоя игра. Любая. Сколько бы ни было поражений». Куроо стоит на углу площадки с мячом в руках, и стены ограды на фоне неба сходятся ровно позади него. А ещё тень от сетки, и полустёртая краска поля, и подсознательно ощутимое множество тонких линий, — словно весь целиком этот ракурс существует лишь для того, чтобы Тецуро был в центре золотого сечения. И когда он делает вдох, расправляет плечи, и когда он шагает вперёд, вскинув могучим движением руки, в этом так много гармонии, что Цукишима физически ощущает полёт мяча ещё до того, как тот укладывается в треугольник его пальцев. В этом так много смыслов, что сознание, ясное и спокойное, думает и не думает обо всём сразу: о том, что говорить, молчать, быть смешным, бояться — совсем не страшно, и о том, что тем более не страшно — играть, потому что всё получится. Он знает, когда отправляет мяч к взлетающему ввысь Тецуро, потому что сам мяч перестаёт существовать как что-то отдельное от них обоих. И когда удар взрезает пространство сзади, его звук остаётся звончайшим раскатом грома. Цукишиме даже не нужно и оборачиваться: наступает мгновение, когда они с Куроо смотрят друг на друга, и всё, что он мог бы хотеть увидеть, Кей видит живым отражением в его глазах.