Сказания о потерянных осколках (старая редакция)

      Горы. Не сравнить ни с деревцами, чьи кроны, казалось, держали небеса, ни со стенами, подпирающими чертоги Природы-Матушки. Горы точно прорезали ходы в звёздные дали, где живут Матушка и предки. Точно лестница, укрытая нежными белыми облаками.       Во сне было теплее, чем здесь. Осока почти не помнила тот морок сновидения, но точно знала, что пребывать в нём было уютнее, нежели в снегах, где льдинки царапают щёки. А там… Там луг раскинулся… Цветы распускались…       И кто-то за руку вёл… Кто-то знакомый, но кто…       Когда Болотная Ведьма очнулась, они заночевали, проснулись к обеду и продолжили путь. Ни утром, ни днём не являлись к ним больше феи, ни тени их присутствия Осока не приметила. Солнцеслава, которая, благо, о феях знала из Школы Искусств, объяснила: скорее всего, в этот раз феи зашли далеко-далёко, своих нянек-фавнов и защитников-кентавров покинув. Удачей то было, что феи решились на такую прогулку. А может, сама Матушка их сюда привела? Незнамо.       Толком не помнила Осока ничего про фей, крылатых крошек. Пока плелась позади, Болотная Ведьма достала из-за пазухи дневник предшественницы и, пролистав его, обнаружила: видела бабуля фей. В замешательстве была бабушка не многим меньше своей внучки: вроде бы феи эти и обладают силой удивительной, смертным простым недоступной, но какой – толком неизвестно. Но оговорила бабушка, что могут они чудесной силой наделять тех, кто их позабавит, ибо веселье и беззаботность чтят феи более всего. Так они, наверное, и пробудили Осоку ото сна бессилия, когда она все чудеса едва не растеряла и не умерла оттого.       Припомнив это, Болотная Ведьма чиркнула пером по чистой странице и запрятала книжечку подальше. Не стоит спутникам в этих записях копаться, ой, не стоит.       Так и шли они до самых подножий гор, избегая местных. Осока не уверена была, что тут вообще кто-то живёт, но доверилась Златоустову слову, мол, эльфийский народ расположился к востоку и наверняка уже рыщет по своим землям в поисках беглецов. Осока вовсе не сомневалась ни в одном заявлении Златоуста: сама-то она ни в зуб ногой, куда тут идти, а у него явно побольше знаний. И как бы они выжили без такого провожатого? Трусиха-Осока не могла не восхищаться способностью куда-то идти, не боясь сделать шага. А Златоуст был уверен во всём: здесь обойти, там нас могут подловить, тут стоит спрятаться. Болотной Ведьме бы такую уверенность!       Но вот они до подножий дошли. Остановились в крохотном разломе переждать буран, съёжились от холода. Осока подойти ни к кому не решалась, хоть все и сжались в маленький ком. Только когда Златоуст отступил и коснулся её боком, Болотная Ведьма не стала противиться и с по-ведьмовски ехидной усмешкой спросила:       – Что предлагаешь предпринять, удалец-Златоуст? Здесь не спрячемся, все входы-выходы наверняка заставлены.       – Дай подумать, – ответил тот, сморщившись от накативших мыслей.       – Матушка упаси… Мы в западне, да? – запричитал Лун, ёжась.       Ему-то, небось, хуже всех приходится, он же Ящер. А Ящер того и гляди, от холода рассыпется. Или просто заснёт. Осоке не приходилось иметь дело с чешуйчатым народом, но сама она знала, что происходит с ящерицами, когда тех морозит.       – Придётся твоей голове побыстрее вскипеть, а то понесёшь на спине теперь Луна, – проговорила Болотная Ведьма, ёжась от свистящего ветерка, загулявшего к ним в разлом.       – Иди сюда, обниматься будем! – весело воскликнула Солнцеслава, наваливаясь на бедного Ящера сверху.       Тот же вздрогнул, опустил взор, но отступать не стал. Неужели настолько тёплая эта Соловьиное Сердце? Конечно, не тонкий листок, как Осока, но и не кровь с молоком, как Бажена. Да и Собака свернулась калачиком, от её кольчуги веяло морозом.       – Надо разведать обстановку. Лун? – проснулся вдруг Златоуст.       – Б-боюсь, я н-не с-с-смогу… – прошипел Ящер, обвиваясь хвостом. – М-мороз меня с-с-сгубит…       – О, я тебя совсем не согреваю? – взметнула светлые брови Солнцеслава.       – Б-благодаря тебе, я ещё не ус-с-снул… – попытался ласково улыбнуться Лун, но его губы задрожали прежде, чем он обернулся к Соловьиному Сердцу.       – А это уже значительная сложность, – глухо произнёс Росомаха, пальцами обхватив подбородок. – Значит, сам схожу. Я в Белоподножье как-то выживал, и здесь выживу.       Осока и сама не заметила, как съёжилась ещё больше. Он её всю дорогу нёс, откуда у него силы горы свернуть? И отпускать его одного нельзя, опасно это.       – Раз я мешком картошки у тебя на плечах валялась, может, теперь отплачу?.. – едва начала Болотная Ведьма, но Златоуст тут же строго вскинул руку:       – Куда отплачивать? Ты нам жизнь спасла. Посиди, подумай о кореньях.       – О кореньях? Откуда коренья в горах?       – Не знаю. А о чём ещё думают ведьмы?       Бровь Осоки дёрнулась вверх. Сколько ещё этот дурень будет так относиться к её ремеслу?       – Не ссорьтесь, время ведь утекает с каждым мгновением! – воодушевлённо зазвенел голосок Солнцеславы.       – В кои-то веки она права, – буркнула Бажена. – Одному тебе идти нельзя, Злат. Но я тебе не помогу: кольчуга будет звенеть, как колокольчики на празднике.       – Я могу, я могу! – запричитала вдруг Соловьиное Сердце. – До чего любопытно в приключении поучаствовать!       – Ты уверена, что сможешь обойтись без восклицаний и вести себя тихо? – удостоверился Златоуст.       – Безусловно! Не задевай мою честь столь откровенными замечаниями.       – Что ж, насколько я осведомлён, Кошки – очень ловкий народ. В крайнем случае, убежим мы с тобой быстро.       – Ура! Идём на приключение!       – Да-да… – встав и пройдясь по пещерке, Росомаха остановился у выхода, когда к нему подскочила Солнцеслава. Осока заметила, как тяжело он всех оглядел, и испустила тяжёлый вздох. – Никуда не уходите. Мы быстро, туда и обратно.       – Не заработай проблем себе на хвост, – с улыбкой пожелала Бажена, приобнимая Луна за плечи.       – Будем молитьс-с-ся Матушке за вас-с-с, – пискнул Ящер из-под большой руки Крепкого Кулака.       – Удачи, – коротко бросила Осока, пронизывающим взором окинув спину Златоуста.       Остались они одни. Молчание отягощало и без того грузную тишину, что разбавлялась лишь свистом за стенами разлома. Бажена, как могла, согревала дрожащего Луна. Болотная Ведьма сидела вдали, в углу, изредка посматривая на сжавшихся спутников.       – Как-то скучно, – пробормотала вдруг Крепкий Кулак, напугав тем самым Осоку. – Слушай, а что ты такого услышала от Злата? Видно, что-то важное.       – А ты думаешь, раз это что-то важное, я стану об этом рассказывать? – огрызнулась Болотная Ведьма, злобно оскалившись. Холод её раздражал, а глупые вопросы – ещё больше.       – Ну, не знаю, не думаю, что он был бы против. Всё-таки мы с ним вчера очень задушевно поговорили, – добродушно улыбнулась Собака.       – А мне откуда знать, как вы хорошо поболтали? Да и не моё это дело, спроси у Златоуста сама.       – Не с-с-с-ссорьтесь, умоляю… От этого только холоднее… – пролепетал Лун.       – Мы и не ссоримся. Я просто спросила, – безразлично пожала плечами Бажена. – Я не заставляю. Просто мне не наплевать на судьбу товарища.       – Мне тоже не всё равно, поэтому я не говорю, – вкрадчиво объяснила Осока. – А теперь попрошу оставить меня.       Отвернувшись на месте, Болотная Ведьма уставилась наружу. Вот Златоуст придёт – тогда они и поговорят. Что за глупые вопросы? Неловкие, глупые вопросы!       Вспомнив кое о чём, порыскала Осока за пазухой и достала книжечку, разворачивая её на нужной странице. О, ну почему, почему она не догадалась об этом раньше?       Бросившись к сумке, точно голодный зверь за добычей, Болотная Ведьма залезла в поклажу чуть ли не с головой. Листья дуба… Не то! Труп крысы… Фу, пора его уже выбросить, он промок! Так-так-так… Немножко пепла, каменной пыли, опилок и искорки. Выскочив наружу, Осока отыскала у себя на поясе свободную склянку и сложила туда всё необходимое. Добавив всего капельку воды от вил, Болотная Ведьма сдобрила отвар водой из бурдюка и, осветив его зеркальцем, протянула склянку Луну с быстрым:       – Пей и ищи их! Это тебя согреет на пару часов.       Ящер даже не нашёлся с силами, чтобы кивнуть: лишь взял отвар застекленевшими пальцами и выпил его одним глотком.       В глазах его мелькнуло пламя. По телу прошлась крупная дрожь – с головы до кончика хвоста. Вскочив на корточки, Лун протянул склянку владелице и с блаженной улыбкой выдохнул:       – С-с-спасибо! Большое спасибо! Я не забуду твоей доброты…       – Раз не забудешь – иди и помоги Златоусту. То будет твоя плата, – важно вскинув голову, ответила Осока и указала на выход пальцем.       Без лишних слов выскочил Ящер наружу. Болотная Ведьма и Крепкий Кулак остались одни. Отойдя от удивления, Бажена похлопала глазами и выпалила:       – Что ж, хороша твоя силушка. Только что ты о ней сразу не вспомнила?       – Зелий так много, а я одна, – в своё оправдание ответила Осока, хотя понимала, что сама виновата в своей плохой памяти. – Тебе тоже сделать?       – Не-а! Знаю я, что заключать сделки с ведьмами – значит, остаться у них в долгу, а долг ведьме закрыть не так-то просто, – со знанием дела отчеканила Собака.       А ведь права она – подумала Болотная Ведьма. Как бабуля завещала: Болотные Ведьмы помогают только за плату.       Но разве не нарушила ли это Осока уже не в первый раз? Задумывалась ли она об этом, когда делала? Хотелось ли вообще что-то просить на самом деле? Гордость гордостью, а у дрожащей Собаки перед Осокой уже хвост коркой покрылся.       – Не нужна мне никакая награда, – пробормотала Болотная Ведьма в сторону, сделав вид, что ей совсем неприятно это говорить. – К тому же у тёплой воительницы можно что-то просить, а замёрзшая мне на что?       – И то верно! – кивнула Бажена, подвигаясь и улыбаясь от уха до уха.       Но не успела Крепкий Кулак распить отвару, как ворвался в разлом Златоуст, один и весь взмыленный.       – А где Лун и усатая? – тут же спросила Бажена, недобро хмурясь.       – Я так и знал! Этот обманщик за всё ответит! – выдохнул Златоуст. – Осока, Бажена, быстро вставайте! Мы уходим отсюда!       – Кто, Лун обманщик? – округлила Крепкий Кулак. – Да разве он способен…       – Да какой Лун! Ваш Царь это устроил! – вскрикнул Росомаха. – На выход! Мы узнали, как пробраться куда нужно, только Солнцеслава привлекла всю стражу и теперь скачет от неё по углам. Лун её вытащит, а нам надо идти.       – Втроём? Против дракона?! – возмутилась Бажена, выскакивая на улицу.       – Др-р-ракона?.. – удивлённо прорычала Осока.       Об этом-то ей и не сказали! Так вот, зачем им в горы! Бабушка рассказывала об этих крылатых змиях. И если это тот самый змий, о котором думала Болотная Ведьма…       – Они потом присоединятся, только запутают гномов…       – Мы и впятером не справимся, – мрачно пробурчала Осока.       – Чего-чего?.. – вскрикнул Златоуст. – Осока, ты что-то знаешь?!       – Да, и знаю, что с ним до сих пор никто не совладал. Он огромен…       – Огромен, да не без слабого места! – возразил Росомаха.       – Тебе надоело жить? – больше взмолилась, нежели возмутилась Болотная Ведьма, взяв Златоуста за руку. – Незамеченными нам не удастся уйти, так что украсть осколок не выйдет, а в честном бою мы для дракона – как мухи!       – Вот по дороге мне и расскажешь все прелести, а сейчас, Осока, мы выдвигаемся, – взял её за руку Росомаха. По телу Осоки прошёлся жар.       Она хотела было что-то ответить, но Бажена их прервала:       – Хватит топтаться, я нашла выступ!       Болотная Ведьма и не заметила, как её подсадили и подкинули на отвесную дорожку. Она и не помнила, как продиралась сквозь буран, укрываемая широкой спиной Златоуста. Осока лишь вспоминала, как бабуля говорила о водных драконах…       Она молилась, чтобы это был не тот дракон, о котором она думала. Иначе им точно несдобровать! Не тот это противник, чтобы быть с ним хотя бы на равных. Их всего пятеро, а сражаться из них могут и того меньше – всего-то трое. Осока даже если грудью ляжет – не сдержит это чудовище.       Но поздно думать: взбрело Златоусту с ним потягаться, придётся помогать. Почему? Да Матушка Осоку знает! Долг ли это? Оттого ли, что постоять некому за Златоуста? Потому ли, что сказал он тогда, в забытье? Матушка знает! Без разницы!       Послышались незнакомые речи. Вскрик, лязг оружия, рёв. Едва выглянув из-за спины Златоуста, завидела Осока, как Бажена мчится на недруга и сталкивается с ним. Налетает, отбрасывает на самый край дороги, сдерживает другого скрещёнными топорами.       – Вперёд! Я прикрою и догоню! – воскликнула Крепкий Кулак, с рычанием бросаясь на коротышек, росточком ей по колено.       Разве что оружия их с широкими лезвиями могли запросто голову Крепкому Кулаку отсечь. Но та бросалась раньше, чем те могли что-нибудь придумать.       Златоуст же вновь схватил Осоку за руку и утянул за собой в тёмные ходы. Вернее, они, похоже, рассекали гору вдоль, судя по тому, как далеко уходила темнота. Болотная Ведьма едва поспевала за Росомахой, поэтому сжимала его руку со всей силы. А тому будто плевать: он огибал повороты, подпрыгивал, водил ушами и убегал от топота шагов. Осока не успевала и заметить опасность, как Златоуст уже уводил её оттуда. Поэтому, доверившись его чутью, она отдалась во власть его бега.       Издалека слышался грохот, точно сама земля готова вот-вот разлететься на куски. Перед глазами мелькали блестящие камни – драгоценные камни, насколько Болотная Ведьма могла предположить. Похожи на звёзды! Темнота, блестящие точки, почти звёзды. От страха Осока искала всего одну звёздочку да не находила…       Опомнилась Болотная Ведьма, когда под боком пролетел вихрь.       – Надеюсь, ты их не поскидывала вниз, – кинул Златоуст, и Осока подивилась тому, что он всё ещё мог говорить, когда она сама уже задыхалась.       – Я же не убиваю, просто надираю задницы, – ответил грубый глубокий голос. Бажена?       – Судя по всему, мы близко.       – Похоже на то. Впереди охрана.       И впрямь, выскочили несколько низкорослых бородатых молодцев. Крепкий Кулак затормозила с громким шорохом. Остановился и Златоуст, заводя за спину Осоку и звонко вскрикивая:       – Давай, Бажена! Я в тебя верю!       – Я вас не подведу!       Ведь только вчера, только вчера он говорил, что они здесь ради своей выгоды. А теперь… Меняется.       Однако подумать толком Болотная Ведьма не успела, снова они рванули в сторону, но бежали недолго, и очутились возле крупного прохода, ведущего вниз. Похоже, охрана прибыла отсюда, но осталось двое. Откуда ни возьмись, у Златоуста в руке появился тот самый прибор, как он его назвал, ружьё, и из ружья того выскочил снаряд. Возле самых ног гномов тот и взорвался, а сами бойцы оказались без сознания. Осока их проверила: слава Матушке, живы. Росомаха играл с огнём… Но как иначе?       Болотная Ведьма обратилась взором к проходу. Он выбивался из окружения, точно к нему и вели все дороги. Красные драгоценные камни над срывающейся дырой складывались в какие-то буквы, которых Осока не знала.       – Леди вперёд, – поклонился Златоуст, по-вежливому вытянув ногу.       – Кто-кто? – переспросила Болотная Ведьма, сощурившись.       – Девица. В Эллиадии положено пропускать девиц первыми.       – Мы в Царстве родились, ты не забыл? Или уже по-эллиадски жить собрался?       – Собираться собирался, однако не теперь…       – Ну вот.       Осока кивнула, улыбаясь. Златоуст улыбнулся в ответ. Повеселил её! Идти, правда, всё равно страшно, но теперь хотя бы не кажется, что они обречены.       – А вообще, будет удобнее не разделяться. – Росомаха протянул руку. – Если позволишь…       Догадалась Болотная Ведьма, что он имел в виду. Отвернувшись, она пометалась взором по углам, но всё же вложила в его ладонь свою.       – Попр-р-рошу…       – П-поштараюсь быть исключительно обходителен, – сшепелявив, Златоуст отвёл её за руку к проходу и присел в него, подложив под себя щит одного из стражников. – Знаешь, что наверху написано?       – Нет. И что же? – Подобрав сумку, Осока на дрожащих ногах села в щит.       – Что сюда сбрасывают тех, кому полагается смертная казнь.       Росомаха оттолкнулся хвостом, и Болотная Ведьма не успела испугаться, как они уже летели вниз.       По гладкому днищу щит скользил с ужасным скрипом, от скорости Осоке пришлось спиной вжаться в мягкий живот Златоуста, который и сам от страха схватил Болотную Ведьму за плечи. Но не похоже, что Росомахе не нравилось, он даже вскрикивал. Осока не могла точно сказать, ибо в её голове всё перемешалось, и только красные светящиеся камушки мелькали перед неясным взором. По лицу бил ветер, а их ещё и кружило, так что отлетавшими камушками било и по груди, и по бокам, спину доблестно защищал кричащий от восторга Златоуст.       Но спустя всего пару мгновений в глаза забил яркий свет, и они выскочили с громким стуком. Больно ударились низом, но не страшно. Осознав, что она наконец на земле, Осока оторвалась от Златоуста и обернулась с округлёнными глазами. А он, прохвост, улыбался от уха до уха!       – Ч-чего такое?..       – А что? Разве не весело? – склонил голову он.       – Я не успела понять…       – Ладно, не стоит тут задерживаться.       Болотная Ведьма встала на колени и огляделась.       Вот это – точно звёздное небо. Только в камне. Крохотные голубые точки сияли сверху до низу, наполняя пещеру светом. Лишь дальний угол скрывался во тьме.       Но стоило опустить взор, как Осока застыла в изумлении. Сколько их было! Несчастных, что погибли здесь. Не один, не два скелета – целые кучи складывались у стен пещеры. Немые взоры черепов леденили душу. Оружия и доспехи отражали свет камней над головой.       Дыхание сбивалось. Они погибли здесь. Быстро, неожиданно, не в свой срок. Болотная Ведьма видела смерть. Она слышала, как натужно они дышали, когда умирали, слышала, как всё медленнее бились их сердца.       – Осока.       Обернувшись к Златоусту, она только заметила, что её бьёт сильной дрожью.       – Успокойся.       – Легко сказать, тр-р-руднее сделать…       – Просто успокойся.       Он не собирался объяснять. Осока злобно обернулась к нему:       – Это что, так просто?       – Вот ты и успокоилась.       И впрямь! Дрожь перестала её бить. Так быстро? Он что, колдун?       Или просто большой хитрец?       Улыбнувшись, Златоуст осторожно поднялся на ноги и вновь достал из-за спины ружьё.       – Ты тоже это слышишь?.. Сядь за камнем.       Осока метнулась туда, куда Росомаха кивнул. Сжимая руками зеркальце, Болотная Ведьма прислушалась.       Дыхание. До этого она не замечала… Грузное, но ровное дыхание, тяжёлое, как тысячи валунов, шумное, как самый громкий шёпот. Дыхание окутывало, уши обволакивало. Короткий хвостик заметался по полу.       – Златоуст, я слышу. Это он, да?.. Златоуст?!       Осторожно выглянув наружу, Осока удивлённо выдохнула: Росомаха шёл вперёд, точно заворожённый, к какой-то блестящей вещице.       Осколок! Лежит просто так, посреди зала. Сыр в мышеловке! Но не мог же Златоуст так просто на это попасться?! Да и шёл он чудно: медленно шурша ногами по земле, повесив хвост, точно неживой.       Хотела окликнуть Златоуста Осока, да застыл крик в её горле. Из тьмы показалась морда, чешуйчатая морда, огромная неописуемо. Наверное, нераскрытая пасть была шириной с Болотную Ведьму целиком. Пластинки, точно из стали отлитые, сверкали в свету камней. Ноздри вздувались, испуская ветер, качающий заворожённого Златоуста вперёд-назад. А глаза голубые, пронзительные впивались в самую душу Росомахи.       – Златоуст, постой! Услышь меня!       Но нет, он не слышал. Зачарован он осколком! Но почему же Осока так спокойно смотрит на эту штуковину?       Неужели это тот самый Избор?..       А тем временем чудовище уже разинуло пасть. Клыки его размером с Бажену! Вот бы Бажена была здесь, она бы… А что она? Она что-то может против этого чудовища?       Зато Болотная Ведьма сможет. Не так давно смогла ведь остановить горящий шар! И сейчас сможет сделать… Что бы то ни было. Или не сможет?       Осока услышала бурление. В самой глотке чудовища. Да, она сможет!       Выскочила Болотная Ведьма из укрытия и полетела вперёд, точно на крыльях. Ноги уже не ныли, страх разъедал. Долой страх! Болотные Ведьмы не боятся!       Только Златоуст коснулся осколка, как раздался взрыв. Осколок взорвался! Но не сломил Росомаху: выдержал тот, да упал на землю.       Скрестив руки, Осока вылетела впереди лежащего на земле Златоуста. Стоило ему коснуться осколка, как бурление прекратилось и послышался грохот. Болотная Ведьма плотно закрыла глаза и приготовилась.       Вода рванула, как из водопада. Осоку чуть не сорвало с места, да зеркало чудесное спасло. Поток, величиной в саму Болотную Ведьму, разделился и полетел в разные стороны, ни каплей не задевая Златоуста. Но дрожали руки, дрожали, точно Осока камень держит, камень больше неё самой. Иссякали силы, даже не капля за каплей, а точно выпивал её кто-то, как выпивают воду из чаши иссушённые жарой.       На последнем издыхании была Осока, как прекратился поток. Или нет? Болотная Ведьма упала на колени, голова кружилась, но уши-то не обманывали: вода всё ещё лилась из глотки чудовища, но в другую сторону, а вскоре и вовсе иссякла. Отвернулся дракон, но почему?       Осока взметнула голову и изумлённо раскрыла рот. Бажена встала ногой меж зубов твари и колотила его топором по щеке, пытаясь достать до глаза. Она что, оттолкнула собой эту голову непомерную? Возможно ли это?       Издала Бажена рык незверолюдский, но звериный, и поняла Болотная Ведьма: силушки в Крепком Кулаке много непомерно. Дикой силушки, которая только у тварей лесных есть…       Но Осоку толкнули в плечо, и она опомнилась, когда над её ухом пронеслось ветерком:       – Унеси Златоуста к стенке. Мы постараемся помочь, но ему мы помочь не сможем…       И унёс ноги Лун вперёд, только пятки сверкали. Обернулась Осока: рядом со Златоустом стояла Солнцеслава, не зная, как подступиться. Болотная Ведьма и сама растерялась, ведь от Росомахи исходил пламенный жар, а от тела его подымались искорки.       – Он… От него исходит пламя! Ты же Болотная Ведьма, сделай, что положено! – перепугано вскрикнула Соловьиное Сердце.       – То не от него пламя исходит, а от его души. Он проходит Избор, Солнцеслава, – произнесла Осока, взяв Златоуста за плечи. – Помоги отнести его за камень.       – Угу… А что такое Избор? – пискнула Соловьиное Сердце, беря Росомаху за ноги.       Бегом они забрались за ближайший камень, вскакивая на подпрыгивающей земле. Болотная Ведьма уложила Златоуста к себе на колени и достала из сумки тряпку и воду вил, вылила её на лоб Росомахе.       Вылила все те две капли, что остались. Как она умудрилась всё истратить, когда водица понадобилась больше всего?!       – Нет, нет… – запричитала Осока, роясь по карманам, но не смогла найти ни капли вильей воды.       – Что случилось?.. – прошептала Солнцеслава.       – Во время Избора зверолюд открывает в себе стихию вильих предков. А стихия дарует чудесные силы, которые с ног на голову переворачивают тело и душу, чтобы проверить, готов ли зверолюд их принять. А без вильей воды тело так просто не успокоить…       Соловьиное Сердце ахнула.       – И что же нужно делать?       – Придётся душу успокаивать. Прикрой меня.       – Что? Я?! Я не умею…       Но Осока дослушивать не стала: подняла Златоуста, облокотила его широкую спину на камень и выровняла, схватила за щёки и опёрлась руками на грудь, чтобы та не упала. Не открывал глаз Росомаха, но до крови сжимал в руке осколок – тяжело ему даётся Избор.       Тело всяк успокоить может, а душу… Болотная Ведьма в себе не сомневалась. А Осока боялась. Боялась, что может убить прекрасную душу Златоуста. На её совести то будет. Но будет на совести то, что она его не спасла, когда могла!       Закрыла глаза Осока, сосредоточилась, и пропал весь мир вокруг. Зеркальце чудесное теплело, а всё под ногами исчезало. Дышала Болотная Ведьма, не забывала. Как бабуля говорила, когда Осока сама Избор проходила: «Не сходи с ума, иначе другой тоже сойдёт». И не позволяла новая Болотная Ведьма страху взять над собой верх.       Исчезло всё. Перестали ощущения быть. Мир перестал быть. Осока лишь дышала, размеренно и тихо.       Открыла глаза Болотная Ведьма. Всё белым-бело. Ни конца, ни края. Лишь пол под ногами, и тот белый, кажется, что он есть, но нет его. По всему небытию раздаются стук и крики. Стук о глухую дверь и крики мальчишки.       Осока не знала, как идти вперёд. О том не говорила бабуля, мол, сама поймёт. Только не понимала. И смотрела.       Дверь стоит посреди белого ничто и горит изнутри ясным светом. За ней раздаётся глухой смех, за ним – разговоры. Мальчик в обносках, до странного знакомый, бьётся о дверь кулачками и зовёт кого-то.       Открылась дверь, показалась из-за неё женщина, лицо скрылось за дверью, лишь щека видна румяная, волосы длинные. Взяла женщина мальчика за руку и оттолкнула, закрыла дверь и продолжила смеяться, разговаривать. Недолго, совсем недолго полежал мальчик и, поднявшись на дрожащих руках, подполз он к двери и начал стучать в неё, тише, осторожнее, приговаривая что-то, едва не плача.       Да что эта женщина себе позволяет?! Осока возмутилась от несправедливости и полетела вперёд: не пошла, поплыла по полу. Обида и злоба накрыли её с головой: ты мать, женщина, мать! Не смеешь ты так поступать!       Врезалась Болотная Ведьма в дверь, столкнув мальчика и разбив деревяшку на куски. Вслед за этими кусками Осока повалилась наземь, но боли не почувствовала, будто знала, что надо упасть, но боль не пришла. Стихла злоба, ведь исчезли разговоры, исчез смех. Тишина.       Маленькая ладошка коснулась плеча Осоки, и вскочила Болотная Ведьма, уставившись в лицо мальчишке, что стучал в дверь. Изумилась Осока, ибо узнала эти черты: то был Златоуст, только совсем кроха. Глаза его светлые были наполнены слезами, а ушки прижались к голове.       – Что же ты делаешь, девица? Зачем тебе это? – спросил он надрывно.       – Разбила на куски эту дверь. А что, что-то не так? – притворилась удивлённой Болотная Ведьма.       – Там были мама с папой. А теперь нет их… А я так хотел внутрь, – он тяжко вздохнул, посмотрел на Осоку грустно, но не произнёс более ни слова.       – Зачем же ты хотел внутрь, если мама гнала тебя обратно?       – Наверное, не люб я ей больше… Наверное, я плохой, моя сестричка гораздо лучше меня: она маленькая и миленькая, и радует маму каждый день.       – Расскажи-ка, что случилось, Златоуст, чтобы я помогла тебе, – взяла Болотная Ведьма мальчишку за руку и постаралась улыбнуться так ласково, как только могла.       – А откуда ты моё имя знаешь?       – Я тебя знаю. Просто ты меня не помнишь.       – Как же так? Если знаю, должен помнить!       – Расскажи, что случилось, и вспомнишь. А пока давай собирать эти кусочки, они нам ещё понадобятся.       – А зачем?       – Будем новую дверь собирать.       – Чтобы к маме попасть?       – Может быть, может быть. Не расскажешь, что случилось, – не узнаешь.       Упёрто надулся мальчишка, но всё-таки решился поведать:       – Я очень люблю маму. Очень-очень. И она меня когда-то любила, но вот когда в доме новый дядя появился, которого она мне сказала звать новым папой, больше она меня не любила, – говорил он медленно, подбирая куски двери. Осока следила за ним, ползая по воображаемому полу и помогая собирать. – А когда папа ушёл, у меня и сестрёнка появилась, стало голодно, потому что мама у меня купец, а с ней перестали торговать. Мама говорила, что нет у неё для меня денег, кроме как на еду, поэтому не покупала мне подарки. Я не жаловался, это же не мама виновата. Я сам себе мог заработать: помогал соседям за денюжку, служил у кухарки в одном богатом доме. Но меня оттуда выгнали, потому что мама раньше с хозяевами дружна была, а как новый дядя дома появился – они рассорились и не хотели с мамой дел иметь. Но ничего, я многим занимался. Я покупал деревянных лошадок у хорошего торговца и продавал их путникам. Они говорили, что я очень умён и в гору пойду. А я не хотел в гору идти, зачем мне гора? Я хотел, чтобы маме хорошо было, я не скалолаз. Я домой деньги носил, покупал маме подарки, платья там и бусы. Она благодарила, но забывала потом о них, мама была так занята, это я понимаю, тут легко забыть. Свои деньги мама тратила на сестрёнку, сестрёнка же маленькая, она сама заработать не может. Я понимаю. А ещё мама покупала дяде подарки. С дядей было весело болтать, но когда приходила мама, он почему-то очень злился на меня. Но это редко, я дома немного сидел, я больше работал. Мама же так любит мои подарки!       Осока услышала стук воды о дерево. Одинокая слеза слетела с щеки маленького Златоуста.       – Давай-ка сюда куски. Будем с тобой строить дверь.       – Думаешь, мама будет довольна? – Ушки мальчишки встрепенулись.       – Не знаю. Узнаешь, когда достроим.       Мальчишка закивал и, ухватив куски, принялся подбирать их, ставить прямо на воздух. Осока дивилась: чего только не происходит в разуме?       Понимала теперь Болотная Ведьма, о чём говорил Златоуст во сне. Складывались детали картины. Чтобы мать бросила ребёнка на произвол судьбы, обменяв на другую жизнь… У Осоки не было матери. Она не знала, каково это. Но понимала, как ему больно. Она сама потеряла…       – Ну, как? Последний кусочек остался? – спросила Болотная Ведьма, силясь улыбнуться.       – Ага.       Мальчик вставил последний кусочек в дверь, и трещины вдруг засветились. Другой стала дверь, с узором другим. Не узнал мальчик эту дверь и тут же открыл её, а за ней – белый свет.       – М-мама… Мама! Ма-а-ама! – закричал мальчишка, но не было за светом никого, пуст был тот свет, но мягок и нежен.       – Нет её там.       – Ты сказала, что мы строим дверь к маме! – Слёзы обиды застыли в глазах мальчика.       – Жаль, но мамы там не оказалось. Но я и не говорила, что окажется. Видишь, мы в итоге построили другую дверь. Тебе не нравится?       – За ней нет мамы…       – И впрямь, за ней ничего нет. Но ты можешь туда принести что-нибудь, привести кого-нибудь.       – Но за ней нет…       – И никогда не будет, Златоуст, – строго взглянула ему в глаза Болотная Ведьма.       Ёкнуло сердечко Осоки, когда залился слезами маленький Златоуст, когда его детские ручки принялись вытирать мокрые щёки. Осоке было больно, не больнее, чем ему, но тоже она закручинилась, и по её щеке тоже пробежалась слеза. Но не больше: Болотная Ведьма не позволяет себе легкомыслия.       – Послушай, – мягко прошептала Осока, положив ладони на щёки Златоуста. Тот не воспротивился, но посмотрел на Осоку так печально, что она едва не сорвалась вновь, – не всё в жизни бывает так, как мы хотим. Люди меняются и уходят. Даже если ты их любишь всем сердцем. Нужно уметь отпускать.       – Но неужели она правда меня не любит? Неужели я не могу стать для неё лучше? – пролепетал он.       – Она не оценит. Она больше не может оценить. Прости её и отпусти, если правда любишь.       – Я не хочу! Не хочу, не хочу, не хочу! – заверещал он и попытался вырваться, но Осока его сдержала.       – Придётся! Придётся, Златоуст, она ушла, она живёт новой жизнью, оставь её в покое! Она больше не может тебя любить!       – Почему? Потому что я плохой? Я стану лучше!       – Не станешь ты для неё лучше, потому что она этого не видит! Она не хочет видеть, потому что ты для неё – лишь воспоминание, груз ответственности, пока ты не забудешь, что она была, пока не отпустишь её!       – Не хочу… Не могу… – с новой силой заплакал Златоуст, но Осока стирала с его лица слёзы.       – Можешь. Поверь, когда-нибудь, через много-много лет, она вспомнит тебя с улыбкой. Но сейчас она не видит. Дай ей время, отпусти её. Забудь и будь счастлив.       – Ну неужели… – голос стал грубеть. – Неужели всё, что я делал, я делал зря?       Из мальчика начал Златоуст становиться юношей. Не удивлялась Осока, а лишь понимала, что действуют её слова.       – Ты искал дом, Златоуст. Дом, где тебя ждала мама. Но ты забываешь самое важное, – она положила руку на его широкую грудь. – Твой дом не в других. Твой дом не в вещах, не в деньгах и не в другой стране. Твой дом в твоём сердце.       Закрыв глаза, Осока коснулась лбом лба Златоуста и почувствовала, как вновь пол уходит из-под ног. Осколок вынули. Осталось только проснуться…