Сказания о потерянных осколках (старая редакция)

      Летели голуби белые, крылатые посланники, рассекали пятнами светлыми иссиня-чёрные небеса. Златоуст говорил, мол, послали за ними уже погоню из столицы. Князевых храбрецов остановить. Да вот почто надо гоняться за какими-то зверолюдьми благородным королевским рыцарям – Бажена причины не находила.       Не то чтобы у неё не было предположений. Наверняка что-то выведать хотят. Да что такого могут зверолюди знать, что сами эти пуринишки не знают? Тогда глупый это план: нечего выведывать. Хотя точно они этого не знают, может, с посланцев Великого Князя что-нибудь содрать получится. Да вот только поднимать на это весь город – растрата пустая. Будь Бажена и её спутники так нерасторопны, хватило бы этой братии из – как там её – таверны. Ан-нет, удалось «цар догам» удрать. Будь Крепкий Кулак на их месте, она бы засаду устроила. А они так всполошились, перепугались, что не сообразили. Ну, или толком никто ничего не понял, слишком слаженно сработались зверолюди. А теперь за Князевыми избранниками – хвост. Мало им своих, так ещё и чужие повесили.       Поэтому Златоуст, который с уайтлендской кутерьмы у них за главного стал, и решил: будут идти они без передышек, сколько могут, спать быстро, обязательно выставлять дозорных, есть почти что на ходу. Солнцеслава тут же заныла: как же так, у неё же ножки болят в сапожках на каблуке! На этот раз никто Бажену останавливать не стал: рявкнула она на Кошку, пригрозила, чтобы не клянчила лишний раз. Росомаха согласился: мол, не любит он нытья, особенно когда это расходует и без того утекающие силы. Лун, конечно, заступился, ведь всем им тяжело, а нежной Солнцеславе – побольше всех. Так взглянул на него Златоуст, что всякие сомнения отпали. Соловьиное Сердце замолчала от обиды, а вскоре – и от усталости. Лун как сносил всё молча, так и продолжил.       А Осоке говорить было нечего. Осока так и не проснулась. Как будто дремлет, а крепко, точно младенец. Нёс её Златоуст на плечах своих широких, оступался на неровных ногах, спотыкался, но не выпускал из рук, не давал даже дотронуться до слабого ведьминого тельца. Сам Росомаха, похоже, не спал даже: он более всех выглядел уставшим, хвост его не поднимался, а уши как легли, так и лежали, даже на резкие звуки не поднимаясь. Всё-то он лежал рядом с Осокой, в хвосте от неё, смотрел на неё пристально, ждал её пробуждения. Но прошёл день, второй, третий – не очухивалась она.       И только зеркальце чудесное поблёскивало на солнечном свету.       Шли они к горам, Гномьему хребту, тропами длинными, тропами неисхоженными. Было тяжело, Златоусту – особенно. Бажена топталась за ним, приглядывала, как бы не свалился рядышком с Болотной Ведьмой.       Едва показались вершины горные, как Росомаха пообещал: будет у них остановка длинная, как только они дойдут до Природного леса. Мол, лес такой, что окружает хребет и какие-то земли вокруг него. Солнцеслава обрадовалась и даже запела вполголоса, от её щебетания даже у Бажены сердечко забилось быстрее, захотелось идти дальше. И точно, Соловьиное Сердце…       В тот миг и упал Златоуст. На колени упал, дальше – стиснул зубы, но стоял. Едва касались одежды Осоки земли. Пасть ниже Росомаха себе не позволял. Дышал натужно, склонился вперёд под тяжестью поклажи. Бажена даже перепугалась: как бы не умер!       – Златоуст, слушай, я почти не устала, – не врала Крепкий Кулак, для неё держаться без отдыха пару дней – плёвое дело. – Я могу её понести. Не волнуйся, я Собака, не Волк, не съем её…       – Я ей шизнью опязан… Она меня спасла, – сшепелявив, пробормотал Златоуст. Видно, уже путался у него язык.       – Ну, раз такое дело, то она нас всех спасла. – Бажена присела рядом с Росомахой и опустила голову, пытаясь заглянуть ему в глаза. – А ты что, думаешь, особенный?       – Нет… Но я обязан… Зачем они стреляли?..       А у него не только язык путался, но и мысли!       – Да кто ж их знает. Видно, что-то нам не то сболтнули, а мы могли весть разнести, – предположила Крепкий Кулак, поведя плечом. – Поэтому решили сразу прибить. Как муху. И вообще, прекрати молоть языком! Гони сюда её, а то мы в этой грязище шатёр разобьём и будем ждать, пока свалишься сам. А двоих я вас не унесу, понимаешь?       К голосу разума Златоуст прислушался: сощурился, сжал тонкие губы, но еле заметно обернулся. Крепкий Кулак взяла лёгкую, точно перина из гусиных перьев, Болотную Ведьму и понесла на руках, так, чтобы всю её Росомаха видел. Когда голова Осоки легла на широкую грудь Бажены, Златоуст, натужно застонав, поднялся на ноги. Весь кафтан изгваздался в грязи и пыли. Росомаха точно этого не заметил: подхватил дорожную сумку и поплёлся за остановившимися впереди Солнцеславой и Луном. Вспомнила Крепкий Кулак, как он хвастался этим кафтаном, как дорожил. А теперь будто позабыл о своём сокровище.       Спустя пару часов достигли они редкого лесочка. То Природный лес был – как сказал Златоуст. Не сравнится он с чащобами Берского Царства! Такой бедный, что по нему хоть дороги прокладывай, деревья не выкорчёвывая. Может, то лишь начало, кто его знает. А пока они здесь, и пока им надо подобрать укромное местечко для шатра.       Ковыляли они, ковыляли, и вдруг услышали – водица плещется. За последнее время выхлебали они все запасы, и встретить речку показалось Бажене благим знаком. Матушка-Природа не оставила их на чужбине! Крепкий Кулак ускорилась и уже в пару шагов выскочила из-за кустов к блестящей речке.       Да не речка то, а речища! Берега её – не видать, только виднеется где-то вдалеке полоска, а за полоской – сразу горные вершины на краю света, как папина борода на щеках. Расходился свет заходящего солнца по искрящейся водице, точно дорожка в небеса. Положив рядом Осоку, опустилась на колени Бажена, запустила руку в эту дорожку – растеклись круги. А на опухшую голову уже показалось, что и впрямь дорожка настоящая.       Принялась жадно хлебать воду Крепкий Кулак, только ухо надкусанное услышало, как рядом принялась лакать воду Солнеслава, а Лун достал из-за пазухи бурдюк и принялся его набирать. Наверное, долго Бажена пила и умывалась, до самого окончания заката, зато силушка её вновь воспылала, а морда перестала быть противно солёной.       Обернулась Крепкий Кулак, огляделась. Теперь-то подле неё не было никого. Лун, разувшись и ноги свесив, сидел у бережка, разглядывая белоснежными глазами тёмную жижу, в которую превратилась вода. Солнцеслава же прикорнула у него на плече, достав из сумки гусли и протирая их тряпицей.       Про Златоуста вспомнила Бажена, только когда наткнулась на него взглядом. Росомаха, видимо, оттащил за это время Осоку ближе к лесу, где и сел, обняв руками колени, спиной к реке. Выудив из кармана бурдюк, Крепкий Кулак сунула тот в воду, наполнила и, звеня кольчугой, поторопилась к Златоусту.       – Ну что, сидишь, любуешься? – усмехнулась она, протягивая бурдюк.       – Нет. Спасибо, – пролепетал Росомаха и прильнул к горлышку, решив, видно, всю воду оттуда выхлебать.       – А что? Она милая, когда не корчит страдальческие рожи и не бузит, – усмехнулась Бажена, забирая бурдюк, когда Златоуст его опустошил.       – Может быть.       – А ты что-то неразговорчивый! Где же наш привычный балабол?       – Привычный? Ты меня не знаешь, – с грустной улыбкой отозвался Росомаха, расслабленно отпрянув от Осоки, но по-прежнему глядя на неё.       – О, да неужели купец не любит разговаривать? Диво дивное, – отшутилась Крепкий Кулак, распластавшись рядышком на траве.       – Вообще-то нет, не люблю. Но по работе надо.       Бажена дёрнула ухом. Ей даже как-то не верилось. Но что-то ей подсказывало: не настроен Златоуст шутки шутить. Гнетущее молчание и этот его по-щенячьи преданный взгляд вынудили выпалить:       – И зачем ты над ней так чахнешь? Она и без тебя проснётся рано или поздно.       – Хочу, чтобы я был первым, кого она увидит.       – Экая гордость! И зачем?       – Права не имею? – раздражённо бросил Росомаха.       – Имеешь. Мне просто любопытно.       Он тяжело вздохнул. Его лицо окаменело. Злится? Или…       – Смущаешься, что ли? – заметив, как он вздрогнул, Бажена рассмеялась: – Да ну тебя! Ой, ну глупый.       – Я бы попросил без оскорблений.       – Да какое оскорбление?! Злат, не дури.       На этом Росомаха молча застыл, уставившись на Собаку. Крепкий Кулак приподнялась на локтях, удивлённо вскинув уши.       – Ты чего? Испугался?       – Меня так… Только друзья и семья называют, – запнувшись, ответил тот.       – От как оно. Мне тебя так не звать?       – Почему… Можно, – он отвернулся, задумчиво вперившись взором в воздух.       – О, вот это откр-р-ровения, – шутливо прорычала Бажена. – А можно тогда ещё пару вопросов, пока ты такой сговорчивый?       – Выкладывай, – не похоже, что ему это было любопытно, скорее всё равно.       – Ты над ней, как курочка над яйцом. А до этого – как кошка с собакой. Это оттого твоё отношение изменилось, что она жизнью ради тебя пожертвовала?       – Может, и так. Может, и нет, – снова Златоуст вперился взором в колышущуюся грудь Осоки. – Когда мне тогда плохо стало, в Тихомировом Обете, она сидела со мной всю ночь. Поила меня зельями, слушала мои бредни. Она отказалась говорить, что услышала. Только сказала, что никому не разболтает мои тайны. И не будет спрашивать о них. Я тогда не до конца понял, что мне с этим делать, пытался добиться ответов, но потом принял для себя, что она сделала для меня слишком много и продолжала мне помогать, даже если я того не хотел. Я думал, как ей отплатить, приглядывал за ней, но не знал, как подступиться. Она же такая… закрытая. И когда она пожертвовала ради меня всем, я понял, что должен ей помочь во что бы то ни стало. Вернуть ей долг.       Бажена даже и не знала, что ответить. В голове сперва роем мух наседало недоумение, а потом возник один-единственный вопрос:       – Ага. А у тебя такая мысль в голову приходит, только когда ради тебя жизнью жертвуют?       – Н-нет… С чего ты взяла? – растерянно захлопал глазами Росомаха.       – А тогда на постоялом дворе? Я же помогла тебе. А ты потом исчез, будто тебя и не было вовсе, – злобно сощурилась Бажена. Её хвост невольно заметался по земле. – Что за себялюбие?! Изображаешь из себя благодарного, а на деле – прохвост!       – П-постой! Дай я объясню, – замахал руками Златоуст. – Я подумал, тебе нужны будут деньги!       На этом Крепкий Кулак настолько удивилась, что пламя в её душе полыхнуло с новой силой.       – Ты за кого меня принял, умник?! А ну, отвечай, пока твой хвост не…       – Но… Войны же не идёт, верно? Значит, воины сейчас работают наёмниками. К тому же женщина, я не сразу поверил даже, что ты в училище учишься, поэтому решил, что ты наверняка работаешь за деньги. А у меня ни медняка в кармане из-за этого постоялого двора…       – Да нужны мне твои деньги! А доброе слово, Злат? А дружба? Неужели это не ценится в вашем роду?!       – Может, мой род и не ценит, но я ценю, Бажена, – улыбнулся Росомаха. Гневная Собака тяжело дышала, но решила – не для него, для себя – выслушать его. – Но я был напуган. Я приехал неизвестно куда и неизвестно зачем, приехал на службу к зверолюду, которого я презираю, передо мной – моя возможная противница, и я знал, что она сильнее меня, ей меня размазать – в два счёта. Всё, чего я хотел, – это хотя бы добраться до испытания. В моей голове было только одно – призрачная возможность получить средства, которых у меня никогда не было, чтобы осуществить свою мечту.       – Что за мечта такая, что ты позабыл о благодарности?!       – Я хотел уехать из Царства. Так далеко, как только могу! Хотел сбежать в Эллиадию. Хотел найти свой дом…       Крепкий Кулак так удивилась, что успокоилась. Идти к Великому Князю, чтобы от него же увильнуть?       – Не знаю, что за причина привела тебя на эту опасную дорожку, но…       – Это не оправдание, знаю. Да и из-за Уайтленда не хочу я больше… Мне искренне стыдно перед тобой, Бажена. Извини меня. Я был не прав.       Бажена хотела бы обозлиться, но даже расхотелось. Нет, так нельзя. Он и впрямь раскаивается. Совершил глупость, но раскаивается.       – Слышать это от зверолюда, что постоянно кричит о своих «правах», забавно, – съязвила Крепкий Кулак.       – Прости… У меня… есть причины так поступать. Говори, если я перегибаю палку, хорошо?       – Ладно-ладно, хитрец, – потрепала его волнистые волосы Бажена. – Прощаю. Только в следующий раз, Злат, когда надумаешь так дурить, получишь оплеуху, ясно?       – Без насилия, попрошу!       – Слишком много просьб на сегодня!..       Но не успела Крепкий Кулак надавать по ушам сорванцу, как её прервало змеиное шиканье. Из ниоткуда позади возник Лун, к губам палец приложив. Бажена со Златоустом дружно смолкли и медленно обернулись.       Не замечали они искр света. Не замечали до последнего танцующие огоньки. Не замечали маленьких крылатых девочек, что парили над водой и чей смех напоминал звонкую капель.       Эти существа были от силы размером с ладонь Крепкого Кулака. А то и меньше. За спиной их трепетали крылышки, точно у бабочек или стрекоз. Хлопанье походило на шуршание травы на ветру, а их голоса – на звон колокольчиков. Они летали, исполняя причудливый танец, кружились и брались за руки, пели и хохотали. Точно и вовсе не замечали, что кто-то сидит прямо у них под носом.       Похоже, это их дом. Вот и ведут они себя так, потому что нет здесь опасности. Конечно, Бажена не собиралась прихлопывать этих малышек, но что если бы собиралась? Кто защитит этих крох? Может, они не такие безобидные, какими кажутся?       Солнцеслава, похоже, этими вопросами не задавалась: взялась она за гусли и одним движением заставила гусли петь. Крепкий Кулак не знала искусства, но ей показалось, что наигрыш походил на ручеёк с буграми: перезвон журчал, как самая настоящая вода, с бурлением огибающая камни. И Бажене это почему-то нравилось.       Маленьким крылатым девочкам тоже приятно было слушать, как водит пальчиками по струнам Соловьиное Сердце. А когда голосок её зазвучал, все и вовсе замерли:

Соберусь я снова домой Со своею лошадкой гнедой, Бредём по полям, по лесам, Ни змии, ни див, не страшны они нам. Нам с лошадкою в нашем пути Никого верней не найти...

      Слышала эту песню Бажена. Давным-давно слышала, когда судьбинушка её не туда повернула. Когда не было матери, чтобы за руку сдержать, не было отца и братцев, чтобы схватить и дома усадить нерадивую сестрицу. Когда пошла Бажена за теми, чьих деяний не знала, когда доверилась сладким песням и свободе лживой…       Проливался ласковый голосок Солнцеславы вокруг, точно мёд по тарелкам с блинами. Крохи подлетали ближе, хотели отведать этого мёду, но Соловьиное Сердце не давала просто так подступиться, а уводила малышек всё ближе к Бажене, Златоусту, Луну и…       Зачем это она их сюда ведёт? Не для Осоки ли? А разве эти малышки что-то могут сделать? Похоже, Солнцеслава знала, что делала. На всякий случай Крепкий Кулак взяла под руки Росомаху и Ящера и было попыталась отодвинуться, но если Лун и вырвался, но двинулся, то Златоуст остался на месте, недвижимый, как скала. Спорить Бажена не стала: если испортит всё дело, сам потом будет стыдиться.       А тем временем закончилась песня Солнцеславы. Сложила Соловьиное Сердце гусли и осела рядом со Златоустом. Положив ладонь на лодыжку Осоки, Солнцеслава взметнула просящие глубокие глаза на маленьких девочек, одна за одной опустившихся следом. Не все, но многие крохи осели на недвижимое тело Болотной Ведьмы: на коленки, на предплечья, на грудь, на уши. Одна даже подлетела ко лбу и провела ладошкой-малюткой по густой брови Медведицы.       Крылышки малышек заблестели-заискрились, зеркальце чудесное на руке ведьмы слабо засветилось, а грудь стала вздыматься и опускаться часто-часто, точно Осока куда-то бежала. Девочка, парящая над лбом, опустилась головой вперёд и крохотными губками коснулась кожи меж бровей Осоки.       Зеркало вспыхнуло, и Болотная Ведьма вскочила, задыхаясь кашлем. Маленькие девочки разлетелись по сторонам, испуганно пища. Лишь та, что оживила Осоку, осталась летать вокруг головы ведьмы, сосредоточенно оглядывая ту со всех сторон.       – Осока… Ты жива? – заворожённо спросил Златоуст, подвигаясь к ней.       Осока обернулась на голос. Встретились глаза молодца и девицы, а те растерялись и даже говорить не могли. Лишь искорки света от крылышек малышек оживляли их замершие лица. Бажена усмехнулась, про себя припомнив: а ведь он хотел, чтобы она увидела его первым, когда проснётся.       Вдруг защекотало щёку Бажене, и она удивлённо уставилась на маленькую девочку-стрекозку, что, томно вдохнув, села ей на плечо, подперев подбородок крохотными ручками. Сгонять её Крепкий Кулак не стала, лишь дёрнула ухом.       – Он тебя всю дорогу на спине нёс, – пробормотала Бажена, боясь, что кроха слетит с неё. Но нет, та усидела и даже не дёрнулась. – Не давал никому помочь. Только под конец, когда его совсем разморило, я тебя понесла.       От такого Осока дрогнула и принялась метаться взглядами: то на Крепкий Кулак удивлённо глазами похлопает, то на Златоуста уставится. Бажена уже было подумала, что, пробудившись, Болотная Ведьма язык проглотила, но та вдруг уставилась на колени и прощебетала:       – Спа… Спасибо… Н-не нужно было…       – Нужно. Ты столько для меня сделала. Я не мог это просто так оставить, – ответил Златоуст, пытаясь поймать взор Осоки. – Ну, что же ты? Я тебе противен?       – Ох, нет, вовсе нет…       Ощутила Крепкий Кулак, как жаром обдало Болотную Ведьму, как она силится что-то сказать или сделать, но только больше захлопывает руки у груди, жмётся. Ну и что с ней? В таких случаях надо что-то предпринять или в стороне остаться?       – Тогда что же ты… – начал было Златоуст, но Солнцеслава внезапно перебила его:       – Вот же благодать: все ненастья прогнали прекрасные феи! – похоже, «феями» Соловьиное Сердце обозвала маленьких девочек. – Давайте вместе их поблагодарим и станцуем с ними!       – С-с-станцуем? – скромно прошипел Лун. – Я не умею…       – Не волнуйся, мы с феечками тебя научим! – вскочила на ноги Соловьиное Сердце, за ней потянулись и бабочки-крохи. – Может, берского они не понимают, но они понимают язык радости и песен! Ну же, не сидите, поднимайтесь размять ножки! Златоуст, а ты покружи Осоку, она устала, а у тебя вон, силища молодецкая! Бажена, и ты вставай, ты у нас наверняка танцевать мастерица!       – О, побольше издевайся, усатая, – буркнула Крепкий Кулак, но подумала – отчего бы и не попробовать? Тем более, что ничего плохого с этого не будет. Соловьиное Сердце слишком увлечена, чтобы причитать, кто как поёт и танцует.       Сама Солнцеслава отложила гусли и быстренько достала из сумки балалайку. Как в её поклаже всё это барахло умещалось – одной Матушке известно. Но это не мешало Соловьиному Сердцу заставить балалайку весело дребезжать, чтобы все феечки уже в хоровод выстроились, утянув туда Бажену. Кружилась с ними Крепкий Кулак, как в детстве с братьями, когда они костёр разводили и прыгали вокруг него. Мама говорила, чтоб не подпалили всю деревню, но они не особо слушали: ни разу из-под их надзора не вырвался огонь.       Эх, теперь хоть бы раз огонь не вырывался из рук Бажены…       Желая отвлечься, оглянулась Крепкий Кулак, и, оказывается, не одна она веселится с девочками. Облепленная феями с ног до кончиков ушей Солнцеслава схватила пушистым хвостиком чешуйчатый хвост Луна, заставляя того дёргаться и дрыгаться в попытке станцевать. Вроде бы попытка удачная, но бедный зажатый Ящер как будто боялся лишнее движение сделать, однако в миг растерянности его хвост поглаживала Соловьиное Сердце, из-за чего Лун вскакивал и даже успевал за дребезжанием балалайки. Ух, эта шаловливая Кошка, знала бы она, что обычное поглаживание хвоста с молодцами делает!       А Златоуст с Осокой – загляденье. Он её неловко поднял, схватил кое-как и принялся водить из стороны в сторону, разве что в наигрыш попасть ему так и не удалось. А она внимания не обращала на песни, она просто вжалась в грудь Златоуста лбом, обхватив края кафтана кулачками. Росомаха заваливался то туда, то сюда, а его спутница, похоже, убаюканная, просто посапывала в его тёплых объятиях.       Кружимая феями, вскинула голову Бажена. Сияют звёзды, смотрят на них предки из дальних далей. Яркое мгновение отдыха вспыхнуло среди тьмы испытаний. А ведь они, уставшие путники, только подошли к горам, только взглянули на то, как далеко им предстоит подняться, какое чудище кошмарное побороть…       А хотелось забыть всё и танцевать. Забыть страхи, забыть прошлое… Крепкий Кулак закрыла глаза, погрузилась в песню, точно в прохладные воды родной Грань-реки.