Сказания о потерянных осколках (старая редакция)

      Точно пуховое одеяло, темнота укутала-пригрела, в объятия свои заключила, почти как мамочка. Солнцеслава вспоминала: прошли какие-то пару недель, а она уже скучает-тоскует по любимым мамочке и папочке. Они-то не ведают, где их ненаглядная дочурка, они не знают, что за ноша свалилась ей на плечи, в каких краях неизведанных она оказалась. В тот миг задним умом мыслила Соловьиное Сердце: зачем же я отчий дом покинула? Наверняка мама с папой волнуются, да и сама Солнцеслава подумывала: то, во что она впуталась, приключение или злоключение? Нелегко было ей, нелегко Кошечке, тягот не знавшей всю свою маленькую жизнь…       Но постепенно отступила тьма: не время отчаиваться. Скоро это всё окончится, а пока необходимо набраться всесокрушающего мужества и встать на ноги, да двинуться вперёд, следом за Князевыми избранниками.       Уставшие глаза осаждало солнечных лучей войско, и Соловьиное Сердце ощутила, как жар опаляет её нежную кожу. В её краю, Княжестве Острых Когтей, всегда было теплее, чем в остальном Берском Царстве, но никогда не стояло столь знойной погоды. Не без труда открыла глаза Солнцеслава и увидела перед собой морду.       Морду несусветную, тёмную, как сама ночь. Белые глаза этой морды с хищническим любопытством оглядывали личико Солнцеславы, грубые мужские пальцы оборачивали голову за подбородок. Прокралось ощущение, что перед Соловьиным Сердцем торговец, что проверяет дорогой товар. Солнцеслава отстранилась: где это видано, певица знатная – и товар?! Гордо вскинув подбородок, молча оглядела она это чудо несусветное.       Похоже, то был и впрямь зверолюд, как и Соловьиное Сердце: уши есть мохнатые, полукруглые, хвост с кисточкой, точно для рисования, даже усики-палочки торчат, как у Кошек. Только кожа у него – тёмная, как глина. Чёрные глаза с яркими белками вперились взором так, что Солнцеслава побаивалась двинуться, но сохраняла достоинство: негоже терять самообладание перед этим чучелом. Да и как относиться к тому, что вместо богатых одежд накинул на себя белое покрывало и ничуть не гнушается своей наготы. Видно, думал, что его искусное ожерелье, бесчисленные браслеты и обвешанный драгоценными камнями пояс что-то изменят!       Но этот незнакомец был таков не один, отнюдь нет. За ним стояли трое таких же бесстыдников, укутанных в простыни, а за ними – ещё пятеро-семеро и вовсе полуголых, с одной повязкой, с копьями и какими-то украшениями, взгроможденными на их широкую грудь.       – Да как вы смеете…       Послышалось резкое «Ш-ш-ш!», было хотела разозлиться на затыкающего её Солнцеслава, но обнаружила: то был Златоуст, и в глазах его роился такой страх, что Соловьиное Сердце не решилась что-либо отвечать. Осока затаилась подле Росомахи, видно, пряталась под его боком, а Лун испуганно сжался неподалёку, всего в хвосте от Солнцеславы.       Где они? Что происходит? Почему они связаны? И где Бажена?       Вместе с вопросами нарастал и страх. Но не собиралась Соловьиное Сердце давать ему себя захватить, вместо чего выпрямилась и села, скрестив ноги и глядя в глаза неприятелю так, что у тех точно должны были затрястись коленки!       Однако они оказались наглее: тот самый, что Солнцеславу осматривал, что-то вякнул на незнакомом языке. Соловьиное Сердце дрогнула, но сбавлять показной гордости не собиралась. Что этот дикарь себе позволяет?! Пускай обходится с ними, как с гостями, а не как… Не как… Не так!       Внезапно незнакомец стал пуще прежнего наглым: рванулся было к Солнцеславе, хотел схватить её, но не дал тому случиться Лун, впрыгнувший меж злодеем и Соловьиным Сердцем. Захлопала глазками Солнцеслава: чего это Лун так сорвался? Неужто так испугался за неё? Да что же он! Не нужно! Она бы и сама справилась, этот голый зверолюд с ней ничего бы не сделал.       Хотя не отмела Солнцеслава и другое предположение: может, Ящер и побольше неё знал, может, эти темнокожие опаснее, чем выглядят.       – Простите, она не знала! Не стоит так… – попытался что-то сказать Лун, но тут же сел на место, когда к нему склонился этот наглец и начал бурчать что-то на своём незнакомом бухтящем языке.       А с чего это Лун должен извиняться?! Это они виноваты, что так себя ведут! Поразительное своеволие!       И Солнцеслава не позволит им так издеваться ни над собой, ни над Луном, ни над кем бы то ни было.       Заметила Соловьиное Сердце: холодная сталь коснулась её ноги, когда Лун подскочил к ней. Припрятал! Как же, он ведь вор, смышлёнее неё. Лёгкая рука Солнцеславы вытащила рукоять и, пока эти дикари перебрасывались своими неизвестными словами, без единого звука разрезала путы. Слух-то у Соловьиного Сердца особый, она знает, как слиться с шумом!       Разорваны оковы – вскочила Солнцеслава с ножом наготове, выставила его вперёд. Не посмеют они к ней подойти! А если и посмеют, то пожалеют! Конечно, не умела Соловьиное Сердце причинять боль, но она искренне надеялась, что не дойдёт до драки. И впрямь, до потасовки не дошло: запястье Солнцеславы быстро схватили, руку скрутили до боли. Попыталась вырваться – схватили её и того больнее, за светлую косу, насмехаясь и болтая наверняка какие-то грязные вещицы!       Соловьиное Сердце только тогда пожалела, что сунулась: она не Бажена, она не увильнёт и не даст сдачи! Но не могла сидеть смирно, слишком много себе позволили эти дикари. Выглянув из-за спутанных волос, увидала Солнцеслава: теперь и остальные встрепенулись, вскочили на ноги. Вышел вперёд всех Златоуст, в ужасе оглядывая наконечники копий, приставленных к его груди. Осока исподлобья глядела на злодеев, да так, что от её взора кровь в жилах стыла.       А Лун остановился, пригнулся, смотрел на Соловьиное Сердце беззлобно, но до боли жалобно. Снова уколол душеньку Солнцеславы стыд противный: на что же она обрекла его, бедного Луна, что припрятал для их спасения нож, попавший не в те руки? Сгубило её самолюбие, сгубило их всех. И что же теперь делать?       – Прошу вас, опустите оружие! – осунулся Златоуст, видно, пытаясь выглядеть просящим, но навряд ли он мог этим обмануть неприятеля: глаза-то гордые его с головой выдавали. – Мы сядем, – он начал опускаться, – вы заберёте нож, – кивнул на оружие, что выпало из рук Солнцеславы, когда её схватили, – и мы подождём главного.       Росомаха вздохнул, так облегчённо, как мог. И попытался сесть, но зверолюди лишь переглянулись. Соловьиное Сердце ощутила, как сильнее сжалось её запястье, и протяжно заныла – изверги, ну что ж так больно-то!       – Не понимают они нас, Златоуст, – мрачно пробурчала Осока. – Придётся по-другому разговаривать.       – Только не… – не успел прервать её Росомаха, и Болотная Ведьма вскинула руку.       Видно, о зеркалах не знают эти дураки, потому и оставили главный источник силы чудесницы. Засветилось зеркало, и послышался взрыв: то разорвался бурдюк с водой одного из воинов. Из бурдюка вырвалась водица – и обвила горло того, что сдерживал Солнцеславу. Соловьиное Сердце тут же выскочила и за спину Луна прыгнула. Матушка, спасибо! Спасибо за Осоку, что с ними отправилась!       – Осока, остановись! – вскрикнул вдруг Златоуст, и Солнцеслава удивлённо застыла: почему это он воспротивился? – Ты его убьёшь!       Сердце Соловьиное замерло. Видела Солнцеслава: хватается за воду зверолюд, но не может снять удавку – пальцы соскальзывают. А глаза Осоки, доселе чистые, точно вода, заледенели, застекленели, не отозвалась ведьма на оклик.       Тогда-то послышался хлопок, и повис в воздухе запах гари: путы Росомахи исчезли в мгновение ока. Златоуст кинулся за Осоку, одной рукой закрыв ей глаза, а второй – перехватив зеркало чудесное. Вырвался короткий, но мучительный стон из уст золотых – точно Солнцеслава не знала, но ей показалось, что зеркало ему не подчинилось и ударило его чем-то неведомым. Но не оторвал руки Златоуст, сдерживая дёрнувшуюся Осоку.       – Отпусти! Пусти, иначе они нас убьют!       – Они не собирались нас убивать! Осока, прекрати, кому говорю!       – Я хочу нас защитить!..       – Ты нас погубишь!       Спустя мгновение Осока всё же успокоилась и застыла в руках Златоуста. Росомаха не отпускал её, хоть на его лице и застыло выражение боли: зеркальце по-прежнему отвергало его. Постепенно ослабил хватку Златоуст, отодвинул ладонь от глаз и положил на голову, да руку было оторвал от зеркала, но Осока её схватила и прижала к плечу. Обернувшись, бросила Болотная Ведьма вновь осознанный взор на Златоуста, внутренние краешки её густых бровей виновато взметнулись. Росомаха косо улыбнулся, обнажая ямочки, и погладил её по голове.       – Ещё раз так сделаешь – укушу.       Осока слабо улыбнулась в ответ.       Солнцеслава бы продолжала изумлённо наблюдать за ними, если бы не рычание. Мощное, точно кипящая в огромном чане вода. Обернулись Князевы избранники и обнаружили, как вперились на них грозные взоры чужеземцев.       В глазах их смешались и пламенная злоба, и хладный страх. Подбирались они, обступали, верно, напасть собираются, но не могут: показала им Осока, что способны они за себя постоять. Длилось-тянулось молчание, Солнцеслава была уверена: ни они, ни эти неведомые зверолюди не знают, что делать.       Показалось, что прошла вечность, прежде чем отворилась дверь, ворвался в неё юнец, пурин статный, и раздался его громовой голос:       – При, снДм! – вырвалось из его уст, и посторонились дикари.       Он же, в отличие от них, носил доспехи, отполированные и мощные, Солнцеслава видела такие только в Эллиадии, и не выглядели они так воинственно, как на этом юнце. Явно нездешний: такой же путник, забредший сюда по воле Матушки, как и они.       – Отойдите, пожалуйста! – внезапно заговорил он на их языке родном, берском.       – О, Матушка, спасибо! – вскинул голову Златоуст. – Что тут происходит, господин? Нас приняли за рабов…       – В этом вы правы, – бегло отвечал незнакомый пурин. – Я искренне извиняюсь за то, что мы обрекли вас на столь незавидное положение, теперь вы свободны. Ваша достопочтимая спутница…       – Бажена? Что с ней?! – взволнованно дёрнулся Росомаха.       Его было попытались остановить воины, но юнец сделал повелительный взмах, и те остались на месте.       – Ваша достопочтимая спутница удостоилась чести стать представительницей Великого Фараона Косея! Прошу за мной.       И юнец вышел, оставив за собой лишь напряжённое молчание и множество вопросов.