Сказания о потерянных осколках (старая редакция)

      Все племена до единого, даже пурины, считавшие всякий та-аайский обряд диким и бессмысленным, собрались у берегов озера, окружённого крохотными костерками. Горел тусклый свет, и Златоусту казалось, будто призрачная дымка витает в воздухе, будто находится Росомаха не в настоящем мире, а где-то на границе сна и бодрствования. Возможно, виной тому был терпкий, оседавший в голове и заполняющий её туманом запах.       Впервые Златоуст почувствовал: его окружало нечто неземное и недуховное, нечто неизвестное, но родное, точно он встретился с родственником, которого знал не разумом, а лишь по памяти предков – нюху Росомашьему. Только здесь Златоусту ощущение было даровано совсем недавно, и определить, что это такое, Росомаха пока не мог. Златоуст предполагал, что эти ощущения даруют запахи благовоний, в берских соборах их использовали для просеивания чудес сквозь стены святилища. Поэтому Златоуст решил, что он чувствовал как раз те самые «чудеса», о которых так часто говорили волхвы, спускавшиеся в его родной город из Белокаменной Твердыни. Может, он бы и побольше понял, если бы не презирал этих чванных чудесников, которые считают, что их «Матушкин закон» имеет хотя бы толику разума или пользы.       По крайней мере, то, с чем столкнулась семья Златоуста из-за волхвов, нельзя было назвать разумным: из-за повторного замужества его матери волхвы, согласно, конечно же, «неписанному закону Матушки-Природы», втоптали мать в грязь, после чего их семья потеряла всё – честь, дружбу, средства. Златоуст не видел ни капли пользы в том, чтобы сравнить их многовековую родовую славу с землёй, наравне с самыми страшными грешниками, чьи души стелились под ногами. Он не видел пользы в том, чтобы портить кому-то жизнь. Поэтому волхвов и прочих «высших» чудесников сторонился, как мог.       Потому-то с подозрением отнёсся он к тому, что шаманки забрали Осоку. Ведьмы – насколько он знал, они обладали низшей степенью уважения у чудесников – не вызывали у народа такой блажи, как волхвы в Берском Царстве или шаманки на Та-Ааи. С ремеслом ведьмы у народа был связан суеверный страх – страх в смеси с уважением к чему-то, чего простой люд не знает. Так почему же они выбрали Осоку для такого народного обряда? Им что-то от неё нужно? Или они в ней что-то разглядели? Знать наверняка Златоуст не мог, но и останавливать Осоку ему не хотелось. В её глазах застыл такой восторг… Может, она знала побольше него? Так или иначе, Златоуст держал ухо востро.       – Злат, ты скоро своим хвостом дырку в земле проделаешь, – тихо проурчала Бажена.       Росомаха удивлённо уставился на неё и, вырвавшись из размышлений, обернулся: и впрямь, за спиной красовалась яма, а за ней – целая песочная крепость.       – Какое-то чу́дное предчувствие… Или чудно́е. Мои предчувствия меня ещё никогда не подводили, – коротко ответил Златоуст, подозрительно сощурившись в сторону Собаки. – Странно это всё.       – И что они могут сделать с Осокой? Да если хотя бы попытаются, она им на раз-два отвесит! – махнула Крепкий Кулак каждым кулаком по разу.       Заметил Росомаха на её костяшках затёртые мозоли и нахмурился пуще прежнего. А ведь всё её тело уже в ранах…       – Ты уверена, что твои бои с принцем приносят хоть какую-то пользу? – спросил он, припоминая, что ему самому пришлось увидеть на этих боях. – Ничего ведь не меняется.       Бажена отвернулась, хвост прижала к ногам. Ага! Так он и знал.       – Первый раз был очень… особенный, – пробурчала Крепкий Кулак, повесив уши. – А потом ничего не менялось. Одно и то же. Я слышу, как ты меня зовёшь, он вытягивает из меня что-то, и я засыпаю. Может, просто нужно дольше заниматься? Или чаще?       – Хорошо. Тогда так: когда ты последний раз отдыхала? – напрямую спросил Златоуст. – Мне кажется, ты только после боя и спишь, а всё остальное время возле Его Высочества крутишься.       Бажена, беспомощно вскинув уши, огляделась и закрыла Росомахе рот. Тот же ударил её по руке, гордо вскинув нос, но не успел выругаться, как Крепкий Кулак перебила его:       – Ведь Деми тоже устаёт! – понизила голос она. – Прекрати так говорить! Он тоже хочет помочь.       – А ты уверена? С чего бы ему нам вообще помогать? Он принц Вондерландии! Страны, которая не идёт на сделки, страны, которая рождена, чтобы воевать! Ты думаешь, они заботятся о чём-то, кроме собственной выгоды?       – Златоуст! – рявкнула Бажена. – Не смей так говор-р-рить! Ты его даже не знаешь! Ты с ним не бился, ты с ним не говорил, ты его не знаешь!       – Ты тоже. Не говор-р-ри так, будто тысячу лет с ним знакома, – грозно прорычал Златоуст, выходя из себя. – Бажена, научись уже доверять голове, а не сердцу. Так ты никогда ничему не научишься!       – Да кто бы говорил! Меня учит Деми, а не ты, – она отвернулась, гордо вскинув нос.       – Ну так иди и учись у него, раз так ему доверяешь. Может, когда оступишься, тогда хоть какой-то урок усвоишь.       Бажена вздохнула. Покраснела. Уши её встали торчком, хвост ощетинился. Но кулака она поднять не посмела, ушла, не вымолвив ни слова.       Златоуст тяжело вздохнул. Ну и кто он ей, чтобы такие простые вещи объяснять? Отец? Навряд ли она изменится, пока сама не вляпается. Твердолобая.       Но она же ему друг. Не простая девка с улицы. Он её поддерживал зачем-то во время всех этих уроков. Он следил, чтобы её новоиспечённый учитель не перегибал палку. Он же её и подстрекал учиться.       Только смотреть не мог, как она разбивается раз за разом, но ничего не усваивает. Её разум, точно сито: через него только те мысли проходят, которые она пропускает. Упрямая.       Да и что бы она усвоила? Эти бои ничего не дают. Бьётся, бьётся – и каждый раз снова в сон. Ничего не меняется.       И в ком сомнение? В ученике или в учителе? Она не учится, или он не учит? Мора их знает. Пусть Бажена сама разбирается, Златоуст в этом даже не смыслит. Ничего не знает, прямо как она и сказала.       – Скоро начало.       Златоуст на месте подскочил. Лун! И как ему удаётся всё время так подкрадываться?       – А, да?..       – Ага. Поссорились? – наклонил голову Ящер.       – Для кого-то, кто всё время в тени, ты слишком часто вылезаешь на свет, – огрызнулся Росомаха.       – О, прос-с-сти… – прошипел Лун, его зрачки испуганно сузились. – Я не хотел лезть.       Златоуст вздохнул. Как всегда, Лун попадается под горячую руку, точно сам того хотел. Только это не повод быть с ним грубым.       – Это ты прости. Давай просто посмотрим представление, хорошо? Кстати, откуда ты узнал, что начинается?       – Солнцеслава сказала. И просила передать, чтобы ты сел поближе к огню и зажёг его своей чудесной силой, когда понадобится, – тонкие губы Ящера сузились в хитрую улыбку.       – И что бы это могло значить? – подозрительно сощурился Росомаха.       – Ты поймёшь, – кивнул Лун и, обняв хвостом ноги, устроился поудобнее на бывшем месте Бажены.       Добиться ответов Златоуст не успел. Началось.       Послышались глухие удары. Бух-бух-бух. Златоуст вскинул левое ухо: дрожь барабанов будоражила его. Когда он был ребёнком, он с восторгом наблюдал, как певцы в Белоподножье будили в холодном и тихом городе радостную, добродушную сторону. Расцветали улыбки да сердца грубых, неотёсанных, жестоких белоподножцев, пускались они в пляс. И Златоуст порой тоже этого очень хотел, но сдерживался: не умел, да и не мог – его, сына изменщицы, не пускали в круг. По поводу чего Росомаха не очень-то переживал: кому нужны эти танцы? А вот наигрыш – другое дело.       И теперь барабаны, трескучие и бухтящие, огромные воющие дудочки, длинные дорожки из железных пластин, полнящие сердце почти колокольным звоном. Хотел бы Златоуст издавать из обычных предметов звук, похожий на это. Хотел бы чувствовать, как из-под его пальцев освобождается сила, переворачивающая разум с кончиков ушей до пят.       Но ему эта сила не подвластна. Подвластна Солнцеславе – вон она, идёт вдалеке по краешку, воды не касаясь. Пылко подыгрывает барабанщикам, чуть ли не скачет, но сдерживается, едва хвостом вертит. На гордом лице улыбка уверенная, будто Соловьиное Сердце здесь главная. Златоуст усмехнулся: откуда в этой малышке столько гордости?       В дело вступили струны. На приборе, похожем на балалайку, несколько умельцев играли медленно, сосредоточенно, каждый звук срывался, точно выбрасывающаяся из воды рыба: стремительно, целясь в сами небеса. Огоньки задвигались, почти не заметно, наверное, никто, помимо Златоуста, и не обратил внимания. Он просто почувствовал: плывёт пламя совсем рядом, плывёт родная ему стихия.       Вдруг затихло всё. Воцарилось молчание, всеобъемлющее и глубокое. Даже природа не вмешалась в жизнь смертных.       Озеро отдалось плеском, громким, разрывающим тишину. Шаманки ступили на воду точно так, будто была та вода им родной землёй. Возобновился наигрыш, затрещал, нарастая с каждым мгновением. Проходили шаманки мимо певцов, и те вступали в общий танец, танец всего на свете, танец самой жизни вокруг этого небольшого, по сравнению с миром светлым, озерца. А когда шаманки запели – заполнился танец смыслом, ускользавшим от понимания, но не от чувства, чувства, что что-то происходит где-то далеко за пределами видимого.       Златоуст плохо это ощущал, но не мог не заметить. Не мог не заметить, как тысячи нитей переплелись-запутались вокруг него, вокруг каждого из них. Чудеса… Это точно они. Росомаха, пусть и нехотя, но понимал, перед чем так трепещут волхвы: чудеса опутывали всё вокруг, весь мир ощущался, как на ладони, стоило только пройти сквозь эти незримые нити. Шаманки плели этими нитями, словно ткачихи всего и вся, творили узоры, которые никто не видел, но каждый чувствовал.       Честно говоря, не чествовал Златоуст искусство. То самое, за которое ратуют певцы. Высокое, непонятное, служащее непонятно для чего. Но в миг, когда перед ним оно представало, в темноте закрытых глаз он почувствовал, что для чего-то оно всё-таки нужно. Как нить, оно связывало. Как те самые нити, которые его оплели. Теперь эти нити связали своих и чужих, знакомых и незнакомцев, друзей и врагов.       Вот, для чего они танцевали. Они очаровывали. И Златоуст не прочь был очароваться.       Он приоткрыл глаза. Взор расплывался. Росомаха увидел взмывшую точку, и в небесах разразилась молния, но наигрыш подхватил гром, точно слились природа и разум в единое целое. Раздалось далёкое птичье пение, и Златоуст напрягся, чтобы увидеть: над головами их летает импундулу, подчинённая, но не пойманная, свободная в воле выбрать себе хозяйку. В середину озера вышла одна из шаманок – Златоуст узнал её. Она посвятила Осоку в таинство этого танца.       Вспомнив про Осоку, Златоуст позабыл всё, о чём думал до этого. Он же обещал посмотреть её танец!       Дурман не спал, но разум прорвался из него в крохотный ход, куда протянулась спасительная соломинка – мысль. Долго искал Росомаха, не мог отыскать маленькой, слабой, хрупкой Медведицы. Её тонкую белую шейку, её большие пушистые уши, её хвостик, похожий на почку вербы.       Вот она – голубая ленточка в волосах. Помазанные белым уши. Единственная Осока ходила с непокрытой головой, единственная не пела, а лишь танцевала. Вздохнул спокойно Златоуст: вон она, совсем рядом, идёт по кругу, вместе с другими шаманками, движется с ними вместе. Окинув Осоку взором, он и не заметил поначалу, как расплылся в улыбке: под понёвой, в этом открытом цветастом тряпье, она оказалась такой же крохотной, как он и думал. Угловатой, кожа да кости. Маленькая грудь колыхалась в прерывистом дыхании, руки дрожали, видно, от волнения, а ноги, похоже, хозяйку почти не слушались.       Но пусть нескладная, пусть безыскусная – по-прежнему она такая же славная. Такая старательная, с головой поглощена танцем нитей. И её они оплетали: конечно, она же не умеет ими плести. Но они тянутся к ней, чувствуют, что она с ними чем-то близка.       Как и Златоусту близка. Близки ему эти крохотные ручки, эти маленькие ножки, по-детски нежные. Эти поджатые тонкие губы и сощуренные голубые глаза, отчего-то светящиеся. Но более всего близко её стремление прыткое, её ребяческое и робкое воодушевление чем-то новым, неизведанным. С головой его накрывала радость за неё, за её маленькие свершения и победы над собой. Ему хотелось подняться к ней и развеять её скованность и сомнения, сказав «У тебя получилось!». Даже если она и воспротивится, он знал, что здесь он безусловно прав.       Поэтому-то и хотел Златоуст, чтобы Осока, наконец, остановилась рядом. Остановилась и никуда не уходила больше. Танцевала для него, ведь он её всегда поддержит, даже если все вокруг будут против. Пусть и танцует она неумело, пусть неказисто, пусть не так, как до́лжно. Ему не хотелось то, что до́лжно, ему хотелось видеть, как это делает Осока.       Два шажка – и она уже рядом с ним. Не заметила его. Златоуст не обижался: она же поглощена танцем. Пусть танцует. Как бы она ни танцевала, что бы ни делала, он хотел видеть всё. Он хотел знать её любой.       Барабаны играли всё быстрее. Осока сбивалась, спотыкалась, а Златоуст даже не замечал: улыбался, как последний дурак, восхищённо смотрел, как она едва поспевает за наигрышем. В последний миг попадает. Поворот, мимолётный взгляд. Осока остановилась, рука её сама протянулась к Златоусту.       Всё остановилось. Дыхание замерло. Утих и Златоуст, взметнул взор, пристально взглянул в глаза Осоке. Он замер. Зачем она?..       Златоуст впервые не подумал. Не захотел думать. Коснулся кончиков её пальцев. Её маленькой руки, вполовину меньше его собственной лапищи. Посмотрел он Осоке в глаза и с огромным удивлением не заметил в них страха. Светились они небесами, светились тем же, чем был преисполнен сам Златоуст: надеждой. Он невольно дрогнул, когда Осока, будто его мысли услышав, потянулась к нему, щекоча пальцами его грубую кожу и положив ладонь ему в руку.       Не успел Златоуст возрадоваться, как раздался хлопок. Осока вскочила и, по сторонам озираясь, оторвалась. Озеро стало полниться туманом, и она, поджав губы и виновато скрывая взор, заторопилась вглубь озера, пока не скрылась.       Растерянный Росомаха застыл на месте. Туман, в котором исчезла Осока, стелился у его ног. Попытка пройти отдавалась неудачей: туман душил, стоило в него окунуться. И что делать? Это отказ? Как это понимать?!       – Златоуст, смотри! – воскликнул Лун, подскакивая на месте.       Обернувшись на его зов, заметил Златоуст, как зверолюд с пятнистыми хвостом и ушами пытается разжечь костерок, который до этого колебался под их носом, а теперь потух, когда туман добрался до него. Росомаха смекнул: нужно разжечь, чтобы пройти вперёд! И не успел понять, как деревяшки сами разлетелись в стороны. Наверное, взрывать их не стоило, но хоть одна деревяшка же просто загорелась, правда?       Да, так и есть. Златоуст бегло поднял её, и его руку окутал дым. Пахло чем-то знакомым… Как те благовония! Наверное, они помогут ему дышать сквозь эту стену.       Не медля ни мгновения, Росомаха вбежал в туман и… не понял, что ему делать. Дышать стало и впрямь проще, но куда идти? Пока он думал, ноги его мокли в озёрной воде, сапоги пропитывались насквозь. Но Златоуста это менее всего волновало, думал он о том, где в этой непроглядной густоте искать Осоку.       Может, она его не дождалась и убежала. Ну да, конечно, зачем ей его ждать… Не сумел быстро сообразить – пиши пропало. Но он же вроде быстрее всех прорвался вперёд! Так не честно! Детский гнев чуть не попутал Златоуста, чуть не затмил его слух Росомаший, до которого донёсся знакомый шёпот совсем рядом.       Совсем близко! Златоуст рванулся на звук, шлёпая по воде ногами, спотыкаясь о камни, но не теряя следа. Нюх его окутал запах дыма, и лишь уши остались ему верны. Рядом пробегали шаманки, подначивали его, толкали, щипали и шлёпали. Росомаха удерживался от того, чтобы зарычать на них во всё горло, но нельзя, нельзя сбиваться. Он не знал, куда торопился, но рано или поздно он достигнет её. Достигнет и вытянет из этого тумана, достигнет и больше не отпустит!       Выдох – и Златоуст чуть не упал. Ноги внезапно заныли, сам Росомаха начал задыхаться. Нет, нет, как же не вовремя! Он наверняка совсем близко! Кашель вырвался из его горла, и он согнулся пополам, пытаясь собраться с силами снова, но очередной шаг отдавался болью. Он рванул в туман так, что выдохся…       Нет, он может идти дальше! Медленно, но Златоуст шёл, шёл уже не на голос, а слушаясь чувства, ощущения, которое никогда его не подводило.       Вдруг со спины его ударили. Первый, второй, третий раз. Та-аайцы! Скопом бросились за шаманками, сбивая его с ног. Ну, конечно, не ему же одному досталась возможность угнаться за ними. Только вот не нужны ему красавицы заморские…       Он согнулся пополам. Ну да… Он хочет, чтобы она перестала бежать. Он хочет, чтобы она сделала шаг ему навстречу.       И для чего? Чтобы заботиться о ней? Защищать её? Почему? Зачем он так старается? Во всём ведь должен быть смысл, ведь так?       Но смысл был! Хотел Златоуст протянуть ей руку. Хотел помочь, потому что знал: он видел, что её гложет. Разглядел он это в ней с самого начала, с самого Тихомирова Обета, нет, со Звёздграда. Её страх перед всем, что её окружает, её беспомощность. Ни семьи у неё нет, на которую можно опереться, ни дома, в который можно вернуться. Некому за неё постоять, никому нет до неё дела. Как и до него никогда никому не было дела. Кроме неё.       И ему будет до неё дело. Она ему уже не безразлична.       Мысли его прервал кашель. Златоуст осунулся и встал, ожидая, пока скрежещущая боль пройдёт. Ожидая, пока перед ним пронесутся тысячи, пронесутся, чтобы тронуть её, причинить боль…       Так нельзя! Он сделал шаг. Резью отдавались шаги, но он ступал, как мог. Он её найдёт. Среди всех, найдёт первым! Потому что только он слышит её зов, только он и мог его услышать.       Вдруг его тяжело вздымавшейся груди коснулась рука. Тонкие пальцы. Лёгкое, как ветерок, дыхание. Глаза, горящие в тумане. И голубая ленточка.       Златоуст поднял дрожащую руку. Коснулся мягких густых волос. На его палец намоталась лента, перетекла к нему плавно, точно там и должна находиться.       Дыхание стало ближе. Он не видел лица, но положил руку на щёку. Он понимал, кто это. Не нужно знать, чтобы чувствовать.       Кончика его носа коснулся другой нос. Златоуст задержал дыхание на мгновение и закрыл глаза. По телу растекалось тепло, словно волны морские на иссушённый берег. Стало легко и свободно.       Осоке он нужен. И всё.       Больше ничто в мире не волновало его. Ни прошлое, ни будущее. Только этот миг. Миг, который – Златоуст умолял об этом Матушку – должен был продлиться вечно.       Его окутали объятия мягкие, объятия ненавязчивые, объятия скромные. А он, смущённый, не мог ответить, застыв с бьющимся в ушах сердцем. Но бьющимся медленно по сравнению с её крохотным сердечком. Точно пойманная синица бьётся о прутья, рвётся наружу. Златоуст хотел освободить эту птичку, сломать клетку.       И обнял Осоку так сильно, как только мог. Прижал к себе, обхватив руками её спину и прижавшись большим носом ей в волосы. Хотел объять её всю, чтобы она навсегда была рядом. Маленькая и беззащитная. Слабая и хрупкая. Он будет её щитом, её пристанищем, её обителью. В его объятиях она будет в безопасности, ведь он готов её защищать столько, сколько потребуется.       Почувствовав, как она начала кашлять, он выпустил её, испуганно вздрогнув. Она что-то промычала, но её сердце не прекратило быстро биться. Волнуется? Наверное. Он тоже взволнован.       Вдруг она отстранилась. Провела кончиками пальцев по его щеке и отошла. Златоуст попытался протянуть руку, но она, взяв его ладонь в свою, сжала и отпустила. И, шлёпая голыми ногами по воде, громко, чтобы он слышал, пошла назад.       Она не прощается – понял Златоуст. Она скоро встретит его по ту сторону тумана.