Сказания о потерянных осколках (старая редакция)

      Расплылись в улыбке пухлые губки Солнцеславы: когда туман спал, пустились в пляс все те, кто так терпеливо ждал этого на берегу. Наверное, этого более всего ждала Соловьиное Сердце, ибо, сколь великолепными бы ни были торжества шаманок, своё дело она лучше всего проявляла в веселье-задоре. Импундулу – птица, что рассекала молниями небо – теперь наполняла тьму ночи светом, от которого, наверное, сами чертоги Матушки-Природы разразились праздником.       Из барабанов искры рвались, доносился гром почти той же силы, что далеко-далеко в небесах рождала импундулу-птица. Вилял хвостик Солнцеславы, шёрстка на нём стояла торчком, до того наигрыш дёргал за струнки певичьей души. Местные юнцы, рыжехвостые смуглые мальчишки, обступали Соловьиное Сердце и заставляли себе подыгрывать, но, наверное, гордость не давала Солнцеславе им подчиниться. Даже если хотелось, не могла она этого принять и поджимала под себя, выступала вперёд, подминала их привычку.       Рано или поздно то ей наскучило, и Солнцеслава вырвалась из круга. Взор сам собой упал на озеро, ныне чистое, туманом, точно пуховым одеялом, более не укрытое. Оттуда медленно, устало, даже прихрамывая и косолапя, плёлся Златоуст. Хвост его волочился по воде, но и без того был хозяин мокр насквозь.       Разве что – вот это дело! – глаза у него светятся, а тонкие губы расплылись в улыбке прелестнейшей, до ямочек изогнутых.       – О, я погляжу, у кого-то душа поёт! – подскочила к нему Соловьиное Сердце, как только тот из воды вышел, разуваться принялся.       – Сама знаешь, – отвернулся Росомаха, радость мигом спала с его лица.       – У-у-у! Что же ты так, мо́лодец? Али девицу красну не спас из лап грязных заморских вояк? – подтрунивала над ним Солнцеслава, виляя хвостиком и мурча от удовольствия.       – Пр-р-редпочитаю не распространяться о своих личных делах, – предупредительно рыкнул Златоуст, метнув в сторону Соловьиного Сердца грозный взор.       – О-о-о, Златоуст, а как же наш совместный сказ…       – Нет. Даже не надейся.       – А то что?       – А то усы у тебя больно тонкие, наверное, отрываются легко.       – Нехорошо угрожать насилием, Златоуст, так добрые мо́лодцы не поступают!       – Можно по-другому. Тогда я тебе вообще ничего никогда не буду рассказывать, – хитрая морда Росомахи заставила Солнцеславу пересмотреть свою необходимость всё знать.       К тому же всегда есть Осока, а она, возможно, более сговорчивая. Не хотелось с ней лишний раз откровенничать, но что ж поделать, нужно ведь княжеской певице знать мельчайшие подробности!       – Достанешь с этим Осоку – я предупредил тебя насчёт усов, – снова обскакал её Златоуст.       – Но долг меня, право слово, обязывает, Златоуст! Не будь столь безразличен к судьбе собственного увековеченного образа!       – Я бы посоветовал тебе озаботиться тем же, Солнцеслава, – с показной вежливостью отозвался Росомаха. – Всё-таки если Великую княжескую певицу запомнят без усов…       – Я буду считать, что всё у вас прошло замур-р-рчательно, – растянулась в натянутой улыбке Соловьиное Сердце. – Ведь не зря я к тебе Луна посылала. Как выяснила, что этот обряд с туманом означает, сразу подумала о тебе с Осокой. Войти в непроглядный туман означает испытание незрелым юношей мужской силушки. Когда его сердце ведёт к любимой, а значит, когда он готов показать всё, на что способен, ибо только силой любви можно это проверить! Хотя многие думают, что это просто повод провести вечерок с шаманкой, но изначально поступок этот был для достойнейших из достойных!       – Я бы, наверное, и сам справился, но всё равно спасибо, – блеснул в ответ ехидством Златоуст, выждав окончания её речи.       – К слову, не знаешь, где Лун запропастился? – припомнила Солнцеслава.       Всё-таки негоже, чтобы Лун пропустил такой праздник развесёлый! А то знала его Соловьиное Сердце: усядется где-нибудь в уголке, никто не увидит его, никто не услышит.       – Откуда же мне знать? Я его после того, как прыгнул в туман, и не видел, – пожал плечами Златоуст.       – Ах, вот как дела обстоят… – протянула Солнцеслава. – Что же, тогда стоит отправиться на его поиски. А тебе желаю найти-таки свою чудесницу!       – Ага… Спасибо, – раздражённо отозвался Росомаха.       Краем уха Соловьиное Сердце услышала, как он отползает от неё, но значения этому не придала. Задача поважнее стояла перед ней, и задачу эту необходимо поскорее выполнить!       Торопилась Солнцеслава, только пятки засверкали. Навострив ушки и дёргая носиком, она мелкими шажками скакала от местечка к местечку, вынюхивая, слушая, где бы мог припрятаться Лун-тень, коего в Звёздном Граде величали Невидимой Чешуёй. И – как закономерно – нет его нигде, ни за домом, ни в толпе, ни у озера, нигде…       Наверное, пошёл подальше от всех – подумала Соловьиное Сердце. Это ведь должно первым приходить на ум! Как иначе с Луном-то?       И чем дальше отходила от Вхата Солнцеслава, тем яснее чувствовала: Лун где-то здесь. Во тьме ночной бродит, камушки пинает со всепоглощающей скуки наверняка! Или о чём-то размышляет, он ведь не зря вечно обо всём знает.       В такой тишине чувствовала себя Соловьиное Сердце не совсем привычно. Глаза видели сквозь темноту, уши вели вперёд, но сердце сжималось в молчании, вдали от праздника. Всю жизнь у Солнцеславы проходила в торжествах, шумных и развесёлых. Так что же делать, когда из них выпадаешь?       Не понимала Солнцеслава, как Лун от этого бежал. Бежал по своей воле! Говорил, что не хочет, не нужно это ему. Неужели ни разу, никогда в жизни не охватывало его доброе сердце чувство, что нужно выступить вперёд, сделать шаг, другой, а за ним – пуститься в пляс вместе с остальными?       Заслышав шелест знакомый, не думая, Солнцеслава рванулась в его сторону. Проскочила дорожку-другую, проскользила сквозь густые заросли травы, высокой, что выше её головушки, и наткнулась.       Наткнулась на Луна, перебиравшего в руках маленькие камушки. Соловьиное Сердце остановилась под его взором ошеломлённым, поджала уши. Ох, не ожидала она, не ожидала вот так… наткнуться.       – Лун… Что же ты здесь делаешь? – пролепетала Солнцеслава, стоя на месте, как запрыгнула – с согнутыми ногами и руками, хвостом торчком.       – А, я… Я решил, что не буду мешать вам, если останусь здесь. Шелест травы очень тихий, приятный, – мирно, но до боли печально улыбнулся он.       В бледных руках Ящера рассыпалась маленькая горстка камушков с подписями. Они едва слышно стучали о деревянную шкатулку, самую простую, но, тем не менее, с парой искусно вытесанных завитушек на крышке.       – Наигрыш на поляне тоже очень приятный, – медленно и осторожно присела рядом Соловьиное Сердце, отставляя барабан. – Отчего не присоединишься?       Вмиг она забыла все слова, когда увидела его печаль. Она лишь села на колени и сложила ладошки. Под ней захрустела сухая трава: похоже, эту ложбинку Лун сам для себя изготовил, поэтому места тут оказалось маловато. Солнцеслава, стараясь быть ненавязчивой – что, к слову, всегда у неё плохо получалось – подсела ближе и ощутила непривычный жар на нежных щёчках.       – Я очень скучаю по своей семье, – спустя какое-то время отозвался Ящер.       – Это они тебе подарили? – коротко спросила Соловьиное Сердце, кивая на шкатулку.       – Ага. В путь. Чтобы не забывать о них. Хочешь посмотреть?       От такого предложения Солнцеслава опешила. Лун делился чем-то столь близким… Наверное, быть с ним ненавязчивой всё же действенная мысль!       Приняв из его рук сокровище, Солнцеслава осторожно повертела шкатулку и заглянула внутрь, засунув туда пальцы. Камушки загремели. Достав случайный, Соловьиное Сердце прочла:       – «От мамы»… Расскажи о своей маме, Лун. Очень любопытно…       – О… Мама у меня очень добрая. Она очень любила меня и жалела… Жаль, что ей постоянно приходилось за меня краснеть.       – Неужели твоя мама не защищала тебя? Ты же её сын!       – Нет-нет, пыталась, конечно! – спохватился он, взволнованно бегая взором по колоскам колышащимся. – Просто… Уставала и не всегда получалось. Куда ей одной против целой толпы?       – А как же папа? Он не мог?       – Ему было не до этого… Всё-таки он нас кормил. Он почти не заставал…       Лун замолк. Настолько не хотел вспоминать, что даже говорить об этом неприятно?       – А какой у тебя папа, Лун? – решила повернуть разговор в иное русло Солнцеслава.       – Н-ну… Тебе, наверное, это не понравитс-с-ся, – растерянно улыбнулся он.       – Почему?       – Он очень не любит певцов. Говорит, танцы и песни – пустая трата времени.       – Что же… Он не прав! – гордо заявила Солнцеслава, уж здесь она никак не могла сдержаться.       – Возможно. Он говорил, что искусство отвлекает от по-настоящему стоящих дел.       – Какие же такие дела у него поважнее искусства? – уже не скупилась на неприятие Соловьиное Сердце.       – Ну… Звонкую монету зарабатывать. И семью кормить. Так он говорил, вроде, – припоминая, Ящер вскинул взор к звёздам.       – Правда? Только вот скучная такая жизнь и бессмысленная. Зачем жить, только чтобы поесть и поспать? – важно вскинула нос Солнцеслава.       – Может быть.       Может быть?! Соловьиное Сердце обиженно фыркнула. Как же он не понимает? Глупый, глупый Лун!       Солнцеслава, подобно шкодившему Котёнку, кинулась Луну на плечо и укусила его за ухо. Тот вздрогнул и отчего-то повалился, а Соловьиное Сердце – за ним следом. Оказавшись у него под боком, Солнцеслава продолжала смотреть на него гневно сощуренными глазами.       – Но, Солнцеслава, так ведь ты мне не можешь доказать свою правоту! – выпалил вдруг Лун. – Пожалуйста, не кус-с-сайся!       – А то что? – надулась Соловьиное Сердце, скрестив руки у груди.       – У меня ухо отнимется.       – Не надо меня обманывать! Я не так сильно кусаюсь!       – Но это по-прежнему не доказательство, – вдруг с твёрдой назидательностью ответил ей Ящер. – Так, как ты себя ведёшь, ведут себя только дети.       Его слова поразили Соловьиное Сердце до глубины души. Ах, вот каков этот подлец!       – А как тебе доказать! Сплясать, спеть? – вскочила с места Солнцеслава, присев на ноги.       – Не это ли делают певицы? – подсказал ей Лун.       Ах, какой он!..       Осознав, Соловьиное Сердце на миг задумалась. И впрямь! Надо спеть ему!       Конечно, не сейчас хотела это сделать Солнцеслава… Но ничего не поделаешь. Лун ждёт этого от неё! Надо ловить мгновение, пока оно не выскользнуло из рук.       – Я… Я хотела это оставить на потом, но, видимо, пришёл час мне показать, над чем я так долго работала! – заявила Соловьиное Сердце, приложив руку к груди.       – О, хочешь показать свой сказ? – полюбопытствовал Лун, поднявшись за ней.       – Н-нет, эт-то, – неожиданно запнулась Солнцеслава. – Это другое… Послушай, а потом скажешь, как тебе! Хорошо?       – О, хорош-ш-шо, – смущённо прошипел Ящер, устремив на неё свой внимательный взор.       Соловьиное Сердце откашлялась. Да. Надо бы начать.       Но не уверена была Солнцеслава. Не уверена, что хотя бы частично уловила то, что хотела. Хотя бы частично поняла то, что хотела понять. Не слишком ли поверхностно? Похоже ли на правду хотя бы отдалённо?       Имеет ли вообще хоть какой-то смысл?       – Прежде, чем начну, – вдруг протараторила Соловьиное Сердце, – скажу, что я тебе говорила, у меня плохо получается сочинять что-то своё, поэтому…       – Я не осужу. Можешь мне верить, – мирно и довольно улыбнулся Лун.       Эта добрая улыбка ободряла. Может, он и впрямь ничего не скажет. Что она не ребёнок, что она может поймать настоящее в мгновении, как делали предки. Что она хотя бы может начать это делать!       Вновь откашлявшись и прочистив голос, Солнцеслава, едва не соскочив с напева, принялась от волнения то ли говорить, то ли петь:

Я слышу тишь твою И очень сильно сожалею, Что я лишь за спиной стою, Не сделав твою жизнь ничуть светлее. Хочу снять тысячи улыбок с твоих уст, Запечатлеть в сказании моём, Познакомить с миром многих чувств, Но закрыт ты в одиночестве своём. Лишь обернуть тебя бы за плечо, Взглянуть в глаза, изгнать оттуда все печали, Узнать же, наконец, о чём Молчит душа твоя, душа твоя, что крепче стали.

      Повисло молчание. Наверное, молчания больше всего и боялась Солнцеслава. Ох, и не умеет же она сочинять песни! Не умеет… Вот отсюда и непонимание в его глазах. Недоумение. Были тысячи сказителей до Солнцеславы Соловьиного Сердца, что спели об этом, и знала она почти каждую песню наизусть, лучше бы их и вспомнила! Зачем, ну зачем ему её глупые, никому не нужные изыскания?       Только петь и танцевать она горазда. Как и говорил его отец, делать то, что отвлекает.       – Это было… Я не знаю, как это выразить… – опустил взор Лун, Солнцеслава слышала, как бьётся его сердце.       – Легко и просто! – воскликнула она. – Скажи, как это было плохо. Не стесняйся! Я-то что? У меня есть гордость, я не стану так близко к сердцу…       – Это было так, будто ты дос-с-стала из меня что-то очень важное, – быстро проговорил Лун, сбиваясь и шипя. – Как выложить в слова всё… Я думал, это невозможно.       – О чём ты? – пролепетала Солнцеслава, приложив руки к груди и ошеломлённо выдыхая.       – Это дар, Солнышко, – от его слов её сердце дрогнуло. – Дар вкладывать в слова то, что лежит на душе. Это же и называется искусство, да? Да ведь?       – Н-наверное… Учителя говорили, что это глубже, – неуверенно отозвалась Соловьиное Сердце.       – Я не знаю, правильно ли это, должно быть так или нет, но мне очень понравилось, – говорил Лун неожиданно громко и чётко, в глазах его серебром светились звёзды. – Не знаю, достоин ли я этих слов…       – Достоин. С самого первого твоего слова, сказанного мне, – достоин. Достоин, как никто другой.       Солнцеслава покраснела. Мысль одна не давала ей покоя, завладела ею и не отпускала, пока мысль эта не станет явью. Её манило вперёд, и голова уже совсем перестала владеть хозяйкой.       Подавшись вперёд, Солнцеслава оплела руками тонкую шею Луна. Взглянула ему в глаза, пристально, сосредоточенно. Сощурилась, а потом и вовсе закрыла глаза, ощущая прохладу его кожи. Коснулась мягкими губами его сухих, тонких губ.       Сердце застучало, подобно соловью, вспорхнувшему с ветки. Солнцеславу ничто не сковывало. Теперь точно ничто. Она прижалась к холодной груди Луна всей собой, ощущая, как он застыл, оторопел перед ней. Но не отстранился.       – С-солнцеслава, так нельзя! – оторвался вдруг Лун. – Что же ты делаеш-ш-шь?! Я же…       – А потому что я хочу, – промурлыкала ему на ушко Солнцеслава, наслаждавшаяся мгновением. – Если ты не хочешь, я уйду.       – Я… Я не знаю…       Соловьиное Сердце, едва борясь с соблазном жгучим наплевать на его растерянность, отстранилась. Посмотрела Солнцеслава на Луна беззлобно, но горькое разочарование смешалось с тем тёплым и приятным, что зрело глубоко внутри, родив нечто печально-уродливое – жалость к себе.       – Хорошо, – промолвила Соловьиное Сердце, поднимаясь с земли и захватывая барабан за ремешок. – Я не буду тебя заставлять. Но если захочешь… Я всегда здесь.       Солнцеслава прыгнула в траву и поторопилась вперёд шагами тяжёлыми, отнюдь не теми летящими, какими сюда шла. Хотелось развернуться, добиться своего, но…       Совесть. Будто камень печной, совесть обложила тот жар, что рвался наружу. Совесть его держала, приказывала утихнуть и служить чему-то хорошему. Например, танцу. Барабан Солнцеславы ведь точно пригодится на празднике, так? А Луну не обязательно там быть. Пусть поступает, как хочет.       Шаг – и Соловьиное Сердце из травы вышла, вздохнула полной грудью. Свежий ветерок раздувал её косу светлую. Из волос выскальзывали последние колоски. Солнцеслава было хотела дальше пойти, но почувствовала, что не может.       Её ладонь оплели чьи-то тонкие длинные пальцы. Обернувшись, Соловьиное Сердце охнула. Лун смотрел на неё пристально, молча, почти не дыша.       – Я хочу пойти с тобой.