Сказания о потерянных осколках (старая редакция)

      Тихое, мерное пение птиц погружало в дрёму успокаивающую и одновременно думу тяжёлую. Переливы сотни голосов-перепевов словно взывали на небеса, к Природе-Матушке, призывали её обратить на землюшку взор и ниспослать ответ. Солнцеслава была уверена: на таких языках должно с небесами разговаривать.       Однако в попытке приобщиться к пению, к мерному плавному танцу, к трепету шёлковых крыльев, Соловьиное Сердце не могла убедить себя в том, что ей то по нраву. Мгновения за мгновением она обращалась думами ввысь, но мысли её и вопросы заканчивались слишком быстро, чтобы вовлечься. Взлетая выше и выше, Солнцеслава разбивалась о стену облаков и, не находя этому объяснения, опускалась наземь. Что-то… не так. Легко повторить слова, но их смысл постичь… почти невозможно. И ведь все образы понятны и легки, Солнцеслава их много видала, но не укладывались они в голове, казалось, будто они нависали над теми самыми облаками, над высоким потолком, и давили эхом, отражавшимся от стен.       Вновь исполнив песню, птичьи певцы окончили на мерном спаде голоса. Солнцеслава пока с непривычки ошибалась, всё-таки слышала она об Островах Уса совсем иное, нежели встретила здесь. Слышала о ярких красках, шумных празднествах, общих полётах в облаках. Слышала о танцах, в которых сливался весь крылатый народ… Возможно, сказки об Ирии – совсем не та правда, которой стоило слушаться, но, не найдя её здесь, Солнцеслава даже слегка расстроилась.       Тихо выдохнула Соловьиное Сердце, когда они ни с того, ни с сего, начали расходиться: у неё появлялось время всё обдумать.       Солнцеслава отошла в сторонку, оглядывая собор. Совсем не похожий на те, что возводили на Родине, он не имел ни куполов, ни деревянных узоров: сплошь везде камни белые да изукрашенные, на них – рисунки резные везде, от пола до потолка, снаружи и внутри. Что ни окинь взором, везде можно увидеть птицелюда, застывшего в танце, или пышный цветок, или могучее древо, а над ними, переплетя всё мироздание целиком, возвышалась и вплеталась Уруваккиявар. Её следы запечатлелись и на высоких столбах, оплетённых высеченными на них картинами, и на сводах витиеватых, что притворяли входы и выходы. В самом деле, соборы походили на рассказы чуть больше, чем то, что в этих соборах происходило.       Едва облокотившись плечом о свод, Солнцеслава безрадостно вздохнула и задумалась тяжкой думой. Мерное пение птиц навеяло ей мысли… В словах птиц читается лишь любовь к Уруваккиявар… А волхвы никогда не слыли певцами. В певцы в Берском Царстве шли… по разным причинам.       А почему она стала петь? Пела она, видно, всю свою жизнь, не помнила ни дня без наигрыша. И получалось у неё до того хорошо, что, как говорили родители, научилась петь она раньше, чем говорить, а танцевать раньше, чем ходить.       Говорили ей тогда: твой дар – он не просто так! Примени его во благо, на пользу, во славу всего народа родного. Соловьиное Сердце грезила, что получит возможность в словах, в пении, в танце запечатлеть что-то никогда не виданное, не слыханное простым бером, чтобы её словами, наигрышами, движениями можно было восхититься и построить в голове образ когда-то существовавшего или никогда не существовавшего. И чтобы эти слова выстроила, отыскала она, Солнцеслава.       Говорила мама: «За самой благородной и достойной песнью стоит история – живая или пережитая». Говорил отец: «Восхвали Матушку-Природу – и восхвалена ею будешь». А Солнцеслава всю жизнь только и делала, что плясала. И когда до дела дошло…       – Что-то случилось, Солнцеслава? Нас позвали к обеду, поторопись.       Соловьиное Сердце ощетинилась. Вовремя же она! Беспокойно завиляв хвостом, Солнцеслава обратилась к прерывательнице злобным взором:       – А тебе-то какое дело, Осока? Когда захочу, тогда и приду.       – Хочешь голодать – твой выбор. Только не канючь потом, сама же отказалась.       Не могла Соловьиное Сердце на это ничего ответить: Болотная Ведьма права, хоть и признавать то не хотелось. Бессовестно понукать ею она горазда, конечно.       Даже когда Солнцеслава попыталась быть вежливой в их первый вечер без спутников, Осока ничего не ответила, а весь оставшийся вечер они просидели по разные концы комнатушки, в которую их поселили. А ведь там такой вид был! Соловьиное Сердце смотрела на звёзды с парящего острова, с выступа, когда ещё такое застанешь? А Болотная Ведьма снова своими грамотами шелестела, склянками звенела! Ведьма на то и ведьма, только свои дела и знает.       Но пришлось согласиться и пойти следом. Живот-то урчал, как довольный кот, несмотря ни на какое настроение.       Прошли они в сад, где всё цвело-благоухало. Яркие островные цветы нежились под солнцем и подпитывались свежей водицей, журчащей у их стеблей. Пальмы укрывали птиц и Князевых избранниц в нежной тени. На каменных столиках были разложены фрукты, мясо, разные порошки, похоже, те самые, знаменитые острые специи.       – О, госпожи Князевы избранницы! – заслышался знакомый голос.       Солнцеслава тут же обернулась – наконец-то, отвлекут её от неловкого молчания с Осокой! К ним мерно двигалась Карунава, Манасова дочка. Её лицо сияло такой добротой искренней, что Соловьиное Сердце не могла не просиять в ответ.       – Вижу, вы постигаете наши искусства удачно и гладко. Поздравляю вас! – вежливо кивнула молодая Сова.       – А как иначе? Мы же на Родине были поистине лучшими в своём деле, Князь нас поэтому и избрал! – похвасталась Солнцеслава, встрепенув ушки и гордо поводив усиками-палочками. – А вы какой работой занимаетесь, Карунава? У дочери покровительницы умов и работа наверняка должна быть соответствующая.       – О, ну, что вы, – если бы не была Карунава смуглокожа, Соловьиное Сердце бы могла поспорить, что на её щеках заиграл румянец. – Мама не приобщает меня к серьёзной и ответственной работе, поэтому я занимаюсь управлением под её строгим надзором. Передаю весточки, переговариваюсь с певцами и чудесниками, ищу для каждого дело. Но больше всего мне нравится врачевать…       – Дело, наверное, в ваших крыльях? – коротко спросила Солнцеслава, но вдруг ощутила, как её дёрнули за хвост.       Осока! Соловьиное Сердце вскипела-встрепенулась: да что она себе позволяет?! Нежный Кошачьий хвостик, между прочим, очень чувствителен! И она это наверняка знает! Ух, погоди, Болотная Ведьма…       – Н-не беспокойтесь! Это вовсе не так страшно, как может показаться, – пролепетала Карунава, беспомощно взмахнув крыльями. – Они как родные, правда. Мне их с детства Нидахасай-кузнец делает, эти назвал своей лучшей работой.       Услышав знакомое имя, Солнцеслава невольно вскинула ухо. Ого! И впрямь умелец в кузнечном деле, раз сами покровители выбрали его для своих детей.       – А вы, наверное, очень молоды, да? – неожиданно полюбопытствовала Осока.       – Ну… Мы не привыкли на Островах считать время, – неловко отвела взор Сова. –       Последний раз пользовались числами у нас ещё до моего рождения. Но, если вам нужна оценка, то я… примерно вашего возраста, думаю.       Она кивнула на Болотную Ведьму. То есть Солнцеслава опять младшая? Эх, нелёгкая судьбинушка, опять приходится равняться под более взрослых!       – А зачем вы спросили? – наивно склонила голову Карунава.       – Просто показалось странным, что после запрета фейерверков на Агнанеи Нидахасай ещё помогает дочери Манасы, – пробурчала Осока, особенно выделив голосом слова про «запрет».       Похоже, она не сдержалась. Но зато теперь Солнцеслава узнала нечто новое и загорелась любопытством. Что же такого сделал Нидахасай-кузнец, что не стал бы помогать Карунаве? Или покровителям? Соловьиное Сердце едва рот открыла, чтобы вопрос задать, но дочь Манасы лишь тихо ответила:       – Мы не хотели… чтобы так происходило… Я бы не хотела, если бы застала. Нидахасай – хороший, добродушный, он всегда хотел чинить, а не ломать. Когда он работал над моими крыльями, я заглядывалась, он ведь столько доброты вкладывал в это дело… Но выбора тогда не было.       – Я бы поспорила, но не стану. Вы же сами не… не застали, – обхватила себя руками Болотная Ведьма. Судя по голосу, ей было… стыдно? – Вы сказали, что любите врачевать. Это Нидахасай вас вдохновил? Он же в каком-то смысле и сам лекарь, сооружал крылья для покалеченных и слабых.       – О, вы правы! Его доброта и впрямь не знает границ, он готов работать день и ночь, чтобы помогать ущемлённым и обделённым, – вновь заулыбалась Карунава детской, светлой улыбкой. – Вы, как я поняла, знаете, что он всегда хотел быть врачом, а потом изобрёл искусственные крылья и…       Дальше Солнцеслава дослушивать не стала, понимая, что явно что-то упускает. Толкнув локотком Осоку, Соловьиное Сердце уставилась на неё, прожигая насквозь. Ну теперь-то не может же Осока скрывать! Теперь от тайны заветной зависят все действия Солнцеславы! Нельзя её в неведении оставлять!       – Карунава, не донимай Князевых избранников тяготами прошлого, – послышался голос за спиной.       Солнцеслава едва слышно зашипела. Ну нет! Теперь-то Осока точно ничего не скажет, будет язык держать за зубами до победного конца! Почему же всё так сложилось?       – П-прости, мама, – пролепетала Карунава и, сжавшись, отступила на шаг.       Рядом с матерью Карунава, так на неё похожая, выглядела птенчиком. Перья Манасы сияли на свету солнечном, были пышны и белы, точно снег, тогда как Карунава казалась меньше и тоньше, хоть и не уступала матери в белизне и чистоте.       – Я, пожалуй, пойду… – негромко отозвалась Карунава и вдруг, подойдя ближе, произнесла тихое: – Если знаете… Огни в дожде.