Сказания о потерянных осколках (старая редакция)

      Взмыли в воздух птицелюди, поднимая себя крылами могучими. Разрезали воздух и оказывались в совершенно другом месте. Падали камнем вниз и вспархивали от самой земли, едва её когтями касаясь. Ходила ходуном трава, дрожала почва под ногами, а они всё взлетали, опускались и снова взлетали. Даже не летай ты рядом с ними, а в ушах всё равно гул да свист стоят.       Держался кресла Златоуст, представляя, как им бьёт в лицо ветер, как они лишаются всякого страха спустя первый, второй, третий раз подобных полётов. Или для них такое – точно то же, что ему по земле твёрдой ходить? Он поворочался, вспоминая, что нельзя засматриваться. Засмотришься – и испугаться недалеко. А Златоуст-то понимал: сколько бы войско ни казалось грозным, нельзя поддаваться, ведь быть устрашающими – и есть их самое главное оружие против него.       Шактия сидел рядом, не сгибая спины. Вернее восседал, отчего Златоуст и сам выпрямился. Сидеть в кресле без спинки было и впрямь невыносимо! Но птицелюди привыкли. Поэтому Шактия-то ни разу и не согнулся. Росомаха исподлобья оглядел его, такого спокойного, сосредоточенного. Взор его следил за каждым движением и – Златоуст предполагал – видел малейшие ошибки у своих воинов.       Бажена, согнувшись в три погибели, устроилась в кресле рядом, болтая ногой. И как бы Златоуст ни убеждал её сесть, как подобает, Крепкий Кулак лишь водила ухом и говорила, что она не какая-то там знатная девица, чтобы удобством жертвовать. Что ж, её выбор.       – И часто вы такое устраиваете? Или это какой-то особый случай? – собрался с мыслями Златоуст. Поначалу он думал, что шествие (или летание?) будет длиться меньше, но после второго или третьего часу догадался, что ждать бесполезно.       – О, ничего особенного, Златоуст. Раз в некоторое время мы такое затеиваем для поддержания порядка, – произнёс излюбленное слово Шактия. – Они обязаны быть готовы ко всему и знать своё место в отряде. Для этого мы совершаем шествия: повторяем порядок. В Берском Царстве так не делают?       Росомаха обратился взором к Бажене. Та лишь с натужно сдвинутыми бровями наблюдала за полётом, обернув к ним ухо. Златоуст толкнул её локтем.       – А, да, я всё слушаю! – с неловкой улыбкой произнесла она, вскакивая на месте.       – Вот от таких… попусков мы и стараемся уберечь наших воинов, – бесстрастно посмотрел на неё Шактия и вновь обернулся к летунам. – Так можно и летящую в себя стрелу вонзить себе же в сердце.       – Обижаете, господин! – громко заявила Крепкий Кулак, приложив ладонь к зерцалу. – Я бы никогда – и я повторю! – никогда не упустила врага! Эти уши слышат даже самый далёкий шорох, а нос с лёгкостью учует запах за версту!..       – Это всё, конечно, отрадно слышать, но от хитрого врага не спасут ни уши, ни нос, ни даже крепкий кулак, – насмешливо улыбнулся Гриф. – В пустом месте подберётся – и даже не заметишь собственной смерти! А если у вас всё заранее определено и никто порядка не нарушает, то и бреши в кольчуге у вас не отыскать.       Обиженно потерев запачканное в пыли зерцало, Бажена насупилась и испытующе взглянула на Златоуста. Тот, конечно, считал, что Шактия во многом прав, но решил отстоять честь подруги:       – Это не спасает от непредвиденных обстоятельств, – выразился он научно, как его в Школе выучили. – В любом порядке есть слабые места. И хитрый враг их обнаружит безо всякого труда.       – Хм… А ты, как я погляжу, сгодился бы в хитрые враги, – улыбнулся Шактия недоброй улыбкой. По спине Златоуста прошёлся холодок, но Гриф поспешил их успокоить: – Хорошо, что мы не враги, верно?       Росомаха взволнованно закивал. От такой улыбки и на чистую воду его выводить боязно… Но кто-то же должен.       – Раз мы не враги, то я бы хотел поговорить о том, что мы видели в лешу… – Златоуст прикусил язык. Дурацкий недостаток, вечно не вовремя!..       – О, а я и забыл. Донесение мне доставили, да, – преспокойно кивнул Шактия. Похоже, он уже продумал доводы ко всем вопросам, Росомаха приготовился изворачиваться, как мог, но… – Что же вы сразу не сказали, кто это был? Удангукаму мы все знаем.       – Зн-наете? – удивилась за Златоуста Бажена.       – Да, конечно. Самая ярая… потворщица беспорядка Нидахасая, – при одном упоминании усовский воевода изменился в лице – знатно помрачнел. – Неужели вы думали, что мои воины стали бы задерживать невинную маму с ребёнком? Даже если бы они и творили что-то, что в порядок не уложилось, мы бы обошлись без целого отряда.       На долю Златоуст подумал, что Шактия прав, но… Нет!       – У неё больные ноги. Они преследовали калеку, – серьёзно отвечал Росомаха. – Какой бы она ни была в прошлом, это несправедливо.       – Удангукама даже без ног невероятно опасна, – сощурился Гриф. – Она свирепее любого из моих воинов… В ней нет порядка. В её голове порядок – лишь то, что она хочет. Захотела уничтожить жизни – пошла за Нидахасаем. И если он раскаялся, то она – ни за что на свете.       – И что она такого умеет? Невозможно, чтобы одна больная птица приводила воеводу в такой ужас, – настойчиво выпалил Златоуст.       Зря – понял он по округлившимся, выпучившимся глазам Шактии.       – Зрел ли ты, Златоуст, как заживо горят твои преданные воины? Которые тебе почти как дети, – его перья всё больше распушались. – Смотрел и не мог помочь. Они падали, и их угли тонули в море. Десятки молодых птенцов, которые едва заострили когти, – он медленно приближался к Златоусту и, наконец, достиг его носа. – А знаешь, что делала она? Смеялась и кричала, что мы заслужили смерть.       Не решился Росомаха возразить. Он видел в её глазах безумие. И не мог ей поверить.       А напуганным глазам Шактии не мог не поверить.       – Я тоже владею огнём… Но не обучен чудесам. И даже если когда-нибудь обучусь, я бы никогда в жизни не стал сжигать заживо невинных.       Лицо Шактии вмиг подобрело. Даже появилась улыбка, настоящая, тёплая. Глубоко вдохнув, Гриф отстранился и выдохнул.       – Огонь – такая же необходимая сила, как и все другие. Она приносит пользу, если уметь с ней обращаться, – отвечал он. – Если ты не против, мы можем забыть об ужасах и приступить к тому, зачем я тебя позвал.       – Я… с радостью, – облегчённо выдохнул Златоуст и поднялся следом за ним.       Вдруг он почувствовал на плече тяжёлую ладонь. Обернувшись, он увидел обеспокоенный взор Бажены.       – И ты так всё это оставишь? – прошептала она. – А как же правда?       Росомаха остановился на мгновение и, пораздумав, ответил:       – Мне надо это обдумать. Потом, хорошо?       Крепкий Кулак кивнула. Златоуст ценил её в те мгновения, когда ей удавалось его понять без слов.       Идя рука об руку, они шагали следом за Шактией, спускающимся с кресла и спрыгивающего со ступеней.       – Думаю, твоей подруге более по душе найдутся мечники, – обернувшись, Гриф взмахнул крылом. К нему, отделившись от товарищей, подлетели двое с большими изогнутыми лезвиями на поясах. – Наши мечники сражаются исключительно в полёте. Будет любопытно сразиться с такими, разве нет?       Глаза Бажены загорелись. Что ни говори, а ей лишь бы силу свою испробовать! С надеждой она взглянула на Златоуста, и тот не смог устоять.       – И чего ты ждёшь? Иди! – усмехнулся он, и Крепкий Кулак, заскакав на месте, обернулась к провожатым.       – Вооружите её таким же мечом, как у вас, а желательно двумя, чтобы не нарушалось право равноценного сражения, – благосклонно кивнул Шактия, и Бажену увели восвояси.       Златоусту оставалось лишь поспевать за ним. Для птицы он был весьма быстр!       – А тебя, Златоуст, ожидает более изящное искусство, – гордо произнёс Гриф.       – Увы, не считаю войну изящным искусством в целом, – признался Златоуст. – Искусство проливать кровь – это не моё. Я не знаю, зачем меня сюда направили, разве что из-за моих Росомашьих корней…       – Ты прав по поводу Росомах. Они и вправду свирепые воины. Неукротимые. У меня есть уважение к их страсти, но в своё войско я бы таких ни за что не взял, – добродушно улыбнулся Шактия. – Ты ведь торговец, Златоуст?       – Да. Стараюсь решать всё словами, а не силой.       – Но если твой обоз попытаются разграбить или попытаются причинить беду твоей семье, встанешь ли ты на защиту?       – Конечно.       – Это и называется быть настоящим воином.       Златоуст улыбнулся в ответ. При всём, что повидал и познал, жалел Росомаха, что оказался с этим птицем по разные стороны.       – Вот и наши чудесники. Посмотри, Златоуст, что ты видишь?       Видел Златоуст огонь. Пламя рвалось в разные стороны, точно имело свою волю. Посреди него в хороводе плясали птицы: вертелись, кружились, вились. Точно танцевали. Сперва казалось, что они в ловушке, объятой огнём. Но стоило Златоусту приглядеться, как он осознал: это в их слаженном, точном танце и рождалось пламя лихое, это им оно вторило.       – Вижу… Танец, – медленно произнёс Златоуст. – Я видел подобное на Та-Ааи, их шаманки исполняли нечто похожее.       – Шаманки на Та-Ааи мудры. Гораздо мудрее эллиадских магов, как ни странно, – усмехнулся Шактия. – Я слышал от одного из слуг Манасы о них. Шаманки знают истинную природу, умеют заставить её плясать вместе с собой. Эллиадцы же полагаются на разум и на образы в своей голове, а ведь чудеса могут побольше, чем просто вытаскивать из головы мысли и приводить их во что-то, что можно увидеть, – вдруг он рассмеялся. – Говорю я, как будто что-то смыслю! Но это всё, что я знаю, на самом деле. Более того: об этом знают малые дети. Слуги Манасы знают гораздо больше. И наши чудесники тоже.       – А почему они здесь? Разве они как раз не должны быть с покровительницей умов? – задался вопросом Златоуст.       – Потому что их искусство служит войне, а не врачеванию или молитве. Что же, хватит вопросов, присоединяйся!       – Но я не знаю, как…       – Они объяснят. Просто попробуй ощутить то, что внутри.       Подтолкнул Росомаху воевода, и тот ввалился к чудесникам, словно малое дитя в толпу взрослых. Окружённый и смятённый, он встал на месте, пока крылья и свист не окружили его, не поглотили собой.       Боялся Златоуст толпы, злиться начинал. В толпе зажимаешься, перестаёшь дышать, ищешь выхода. Он хотел ступать прямо и широко, не зажиматься и не увиливать. Он, гордый сын Растислава, богатейшего купца Царства, имел право на место вокруг себя!       Но здесь оставалось лишь задерживать дыхание, ведь огонь так и норовил лизнуть своим языком его тело. Златоуст вилял и петлял, спотыкался и оступался, и едва ли не захотел выбежать, пока не услышал:       – Ощути нити, Князев избранник…       Он не знал, чей был тот голос, да и не важно. Прислушаться осталось – бежать Златоуст себе бы не позволил.       На мгновение он перестал слышать, видеть, ощущать. Даже, наверное, дышать. Сквозь него просочились тысячи – или сотни тысяч, или столько, сколько невозможно сосчитать, – нитей. Пронзили насквозь его, но так нежно, что Златоуст будто заново ощутил материнские прикосновения, когда был совсем младенцем. Его оплело-опутало, закрутило и подхватило нечто, у чего нет ни конца, ни начала.       Потеплело в груди, отдалось свечением невидимым. Осколок? Златоуст прислушался. Да, это был его звон беззвучный. Он теплел, и жар в нём нарастал, рос и рос, быстро и стремительно, словно опережая время.       Открыл глаза Златоуст. Его щёки обожгло, но не больно. В воздухе остановился круг – остановился, готовый тотчас разорваться на кусочки. Но Росомаха, оплетя его и точно укутав, удержал его. Он рвался, как рвётся за забором преданный пёс навстречу хозяину, но Златоуст держал его и держал, пока не увидел перед собой незнакомое лицо. За ним он заметил ещё несколько, точно таких же, только с разными рисунками на лицах.       – Отпусти его в небо, – сказал тот, что стоял впереди.       И Златоуст отпустил. Сорвался круг и разлетелся тёплым пламенем в вышине. Мелькнул пламенный цветок – и тут же исчез.       С долю стоял Златоуст, лицезря и осознавая. Он мало знал в жизни чудес, и те вошли лишь с появлением Осоки…       Неужели это Осока чувствует каждый раз, когда её вода струится и взмывает по её желанию? Или совсем иначе? Ему захотелось ощутить её чудеса и поделиться своими. Показать ей, как разрывается пламя, и узнать, как течёт вода. Хотелось узнать об этой стороне всё, что только мог.       – Ну как тебе? Нравится, я погляжу, – вырвал его из раздумий голос.       Златоуст открыл глаза. Перед ним выпрямился Шактия, гордо распушив перья на груди.       – Очень…       – Мы можем научить тебя.       – Я буду благодарен… – улыбнулся Росомаха медленно, ещё отходя от чудес.       – Но при одном условии.       – Каком?       – Ты и твоя подруга... не верьте Болотной Ведьме.