Из пепла

      В какой именно момент я поняла, что хочу стать героем? Когда впервые увидела Изуку? Когда прошла вступительный экзамен? Или когда на этом настаивали родители?              Я не знала, в какой момент всё перевернулось с ног на голову, но так как это уже произошло, было бессмысленно барахтаться — я зачислена на факультет героев в класс 1-А. Гедеон, соответственно, оказался в параллельном. Хотелось спросить ещё и Мидорию с Токоями, раз уж пошла такая пляска, но почему-то я была уверена в том, что они оба поступили — Изуку благодаря своему трудолюбию и тому моменту с гигантским роботом, а Токоями благодаря отточенным техникам. В любом случае, я была уверена в том, что мои друзья поступили, а это уже о чём-то да говорит.       Практически весь день я провела в радостной прострации, скакала по дому и действовала на нервы брату своим постоянным мельтешением. В какой-то момент он устал терпеть всё это дело и пропал в своей комнате, прихватив горячий чай и целую кучу сладкого. Казалось, что жизнь налаживается — радостный Изуку завалил меня тонной сообщений в мессенджере, получив такую же простыню из радости в ответ. В этот момент мы с ним оба забыли о существующей связи и просто делились своими впечатлениями почти до самого вечера — несколько часов мы наперебой пытались донести свою радость, попутно поздравляя друг друга по третьему кругу.       Токоями отписался коротко и по делу — поступил. Так как мой радостный запал иссяк минут десять назад, я не стала вываливать на него ту же простыню, как с Изуку и ограничилась парой сообщений с поздравлениями и информацией о том, что я тоже поступила. Друг поздравил меня в ответ и был таков — видимо, уже понял, что я вернулась домой. Вещей у меня было не слишком то и много, поэтому утащить их все не составило труда даже мне одной. Разве что Гедеон, больно радостно приняв моё возвращение в родные пенаты, спешно забрал пару сумок, легко подхватив их одной рукой.       В родной комнате было как-то непривычно — в ней царили новые-старые запахи, которые сложно было узнать. Все вещи оставались на своих местах, даже древняя и очень потрёпанная фигурка Всемогущего где-то в дальнем углу стола. Сидя на стареньком стуле, который уже давненько принял форму моей пятой точки, я долго смотрела на свою комнату, но сколько бы я ни вглядывалась в интерьер, не находила бы ничего из ряда вон, за что мог бы зацепиться взгляд. Я прошлась по красному ковру взад-вперёд, открыла ящики стола, даже выгребла оттуда старую пару записочек и небольшой рисунок с попугайчиком, попутно хмыкнув от промелькнувшей схожести с Тири, а потом направилась ворошить шкаф.       Вещи явно залежались, приобрели запах дерева и я приняла судьбоносное решение их постирать. Когда-нибудь завтра. А сейчас, занявшись разбором кучи оверсайз футболок различных оттенков и принтов, пыталась понять, как так вышло, что между мной и братом долгие годы была такая пропасть, пропавшая всего за один телефонный звонок и час обнимашек на моей кровати. Картина не складывалась в голове, то и дело мелькая рваными дырами, пока я автоматически перебирала вещи, часть из них откидывая в сторону, а часть аккуратно складывая.       В какой-то момент в комнате обнаружился и Гедеон, валяющийся на кровати и залипающей в своём телефоне. Одной ногой он покачивал в воздухе и не обращал никакого внимания на мои мельтешения, поэтому я продолжила своё занятие с новыми силами, стараясь не дёргаться, когда затылок оцарапывал чужой взгляд. Брат вёл себя странно. Нет, даже не так — брат вёл себя странно последние лет пять, а сейчас эта странность достигла абсолюта, являя мне абсолютно спокойного Гедеона, валяющегося на моей кровати, как будто он уже привык к этому и постоянно тусил в моей комнате, пока меня не было.       Усмешка скользнула по лицу — надеюсь своих девушек он ко мне в комнату не приводил, а то как-то совсем уж стрёмно получается.       Вещи, в которые я бы не влезла при всём желании, летели из шкафа только так — пару футболок я запустила настолько сильно, что они просто улетели куда-то в другой конец комнаты. Гедеон, проследивший за полётом усталым взглядом, поднялся с кровати и в пару движений перебросил футболку обратно, на секунду задержавшись на ней взглядом.       — Это же моя футболка, — недоумённо сказал он, когда я, ведомая своим интересом и шилом в пятой точке, развернула полностью ткань, вглядываясь в какой-то абстрактный принт. — Я думал, что потерял её где-то, а она у тебя всё это время была.       — Тебе показалось, — со смешком ответила я, складывая футболку обратно к той куче вещей, которая возвышалась за спиной. Всё равно она уже мала, поэтому ни я, ни тем более Гедеон, в неё уже не влезем, о чём я и поделилась уже вслух.       Брат хмыкнул, но в этом звуке было столько боли и обиды, что я не удержалась и рассмеялась, продолжая своё медитативное занятие, пока Гедеон шуршал где-то за спиной. Ещё через полчаса вещи были полность разобраны и сложены в две кучки — одну на стирку, а другую либо выкинуть, либо отдать в добрые руки. С болью я расставалась со своей любимой майкой и крутыми цветастыми штанами, пообещав себе когда-нибудь купить такие же.       Ещё через полчаса, когда мы с братом расфасовали ненужные вещи по пакетам, а потом завалились на кухню, чтобы перекусить, нам на мобильники одновременно пришло одно и то же письмо — просьба составить примерный концепт геройского костюма, на основе которого команда поддержки будет создавать уже настоящий. Мы переглянулись с идентичными эмоциями в глазах и разбежались по комнатам, где каждый засел за бумажки и интернет в поисках вдохновения для своей будущей униформы. Спустя минут пять бесполезных поисков чего-то, хоть немного похожего на то, чего хотела бы я, телефон негромко пиликнул, оповещая о новом сообщении.       Мидория Изуку всегда был неугомонным, когда дело касалось геройской тематики, и именно поэтому он снова настрочил целую простыню текста, где подробно расписывал и свою задумку, и подкинул пару идей уже мне. В эти идеи я вцепилась руками и ногами, быстро чиркая на белом листе бумаги карандашами, попутно успевая переключать треки в плеере и отвечать на сообщения Изуку. Мы попеременно кидались фотографиями своих набросков, обсуждали цвета и всевозможные примочки, которые можно было впихнуть в костюм, пару раз даже закидали друг друга негодующими стикерами. И пока всё происходящее не стало окончательно и бесповоротно напоминать цирк, я по-быстрому выключила уведомления и погрузилась в творческий процесс, изредка делая пометки карандашом на втором листе бумаги — об огнеупорной ткани костюма, открытых руках и ногах, чтобы у меня была возможность быстро передвигаться или бить, нагревая руку или ногу сразу, а не пытаясь провести тепло через всё тело от спины.       Небольшое зеркальце на столе показывало уставшие янтарные глаза с широкими зрачками, в темноте занимающими почти всю радужку, а также искусанные губы и взлохмаченные волосы. Одна из прядей завернулась таким невообразимым узлом, что на её распутывание я потратила пару минут, постоянно думая о том, что проще было бы её уже выдрать с корнями окончательно.       Гедеон ворвался в комнату вихрем, даже не утруждая себя стуком в приоткрытую дверь. Первым делом мне под нос был сунут листок, всё ещё пахнущий фломастерами и карандашами, а уже потом до меня дошло, что брат всё это время пытался показать свои наброски. Я мельком взглянула на свои каракули и признала, что у меня в этом художественном поединке не было ни шанса на победу. Свой костюм теперь казался ужасом модельера, который находился в трехмесячном запое под ЛСД, в то время как на листе Гедеона во всю красовался достаточно проработанный костюм в тёмных тонах. Отняв-таки бумажку от лица, я рассмотрела всё уже детально, подмечая все тонкости дизайна, который от души брат вывалил на несчастный листок.       Цвета тёмные, от бордовых до угольно-чёрных, костюм был почти таким же, как у меня, разве что Гедеон оставил открытыми только руки — оно и понятно, кулаками он махался очень больнюче, навскидку я могла припомнить пару-тройку особо удачных ударов, которые попали в меня по прямой наводке ещё в детстве, когда мы тренировали наши причуды. Не обойду вниманием и тот момент, что свои пинки я тоже не особо пыталась контролировать в силе, поэтому в синяках мы тогда ходили оба, обклеенные пластырями сверху донизу, и пару часов дулись друг на друга за особо подлые приёмы.       — Выглядит круто, — искренне похвалила я, ещё раз пройдясь взглядом по костюму. Гедеон довольно улыбнулся и решил протянуть руки уже к моей бумажке, наполовину скрытой за разномастными карандашами.       — Зря ты перестала ходить в художественную школу, — ответил брат спустя минуту молчания. Я громко фыркнула — очень мило, что он не пытался меня обидеть за ту мазню, что я устроила на листе. Бедная бумажка сейчас выглядела так, будто пережила особо кровавое побоище — алый цвет мелькал то тут, то там, кое-где меняясь на черный со вставками белого, но основной цвет угадывался легко. Я надеялась, что подобные цвета мне пойдут, делая ставку на рыжие волосы и янтарные глаза, но от черно-белого варианта отказываться тоже не хотела, поэтому на листке была откровенно страшная мазня из цветов, которые кое-где перекрывали друг друга, смешивая цвета в кашу.       — Давай будем честными, у меня никогда не получалось рисовать, — усмехнулась я, забирая бумажку из чужих пальцев. Брат сверкнул янтарно-желтыми глазами с вертикальными зрачками, которые слегка светились в общей полутьме комнаты, а потом легко согласился, коротко кивнув. Обижаться не было смысла — я никогда особо и не стремилась стать великим художником, а потому художественную школу посещала неохотно, частенько прогуливая моделирование и композицию, из-за чего мои работы всегда хромали на обе ноги.       — Доставай чистый листок, сейчас что-нибудь придумаем, — Гедеон снова выхватил у меня уже изрядно помятую нашими пальцами бумажку, и кинул её на стол, пока я возилась в столе, пытаясь отыскать чистый лист. Искомый листок нашёлся быстро, задорно мелькая нецензурной надписью с именем брата и маленькой какашкой, нарисованной простым карандашом. Я хихикнула, передавая лист Гедеону, но он решил сделать вид, что не видел этого позорища, а потому ушёл в свою комнату за вторым стулом.       Спустя некоторое время, за которое мой телефон успел пару раз попиликать, сообщая о новых уведомлениях, а брат, по всей видимости, каким-то образом перевернуть свою комнату вверх дном, мы снова сидели за столом, касаясь коленками. Кожа у нас обоих была очень тёплой, но от брата чувствовался настоящий жар, пока он пытался устроиться на своём стуле поудобнее, то и дело пихая меня своими острыми коленями. Пошипев для виду, я немного отодвинулась, освобождая место, и тогда мы вдвоем окунулись в очередной творческий процесс, то и дело препираясь.       Карандаши валялись вперемешку с фломастерами и цветными ручками, а мы тем временем вели борьбу за нужные цвета. Гедеон напирал на полностью чёрный костюм, в то время как я хотела что-то яркое и выделяющееся, но в разумных пределах. Спор затянулся на добрые десять минут, во время которых мы таскали друг у друга карандаши нужных оттенков. В конце концов компромисс мы всё же нашли — чёрно-красная гамма с небольшими алыми деталями в виде застёжек. Основным цветом решили всё же сделать черный, и теперь мой костюм был похож на версию Гедеона, но только для бедных — костюм смотрелся классно, но чего-то в нем всё же не хватало.       Под конец мы решили добавить небольшую деталь в виде полушлема, опоясывающего голову и спускающегося тонкими пластинами к углам челюсти. Вкупе с цветом костюма, который визуально создавал подобие тканевой брони, получилось довольно симпатично, пускай и достаточно простенько. Я была довольна как кот, откидываясь на спинку стула и рассматривая творение рук наших, вертя листок и так, и этак. В конце концов договорившись окончательно, мы разошлись — я ставить чайник, а брат куда-то в ванную.       Напоследок сфотографировав набросок, я кинула его Изуку, получая закономерное «вау». Отписав ещё пару сообщений другу, я выключила закипающий чайник и занялась делами насущными — заварила чай, открыла пачку печенья и с полностью удовлетворённым видом засела за поздний перекус, листая новостную ленту. На часах время плавно перевалило за полночь, когда я досматривала серию какого-то не особо запоминающегося аниме, когда в мессенджере появилось очередное сообщение. Я с полной уверенностью в том, что это Изуку отправил мне очередную новость, открыла чат, с удивлением отмечая, что сообщение было всё же от Шинсо.       На фотографии были два подросших котёнка, что примечательно — у Шинджи 2.0 всё ещё слегка косили глаза, из-за чего фотография принимала достаточно забавный вид. Подписи не было, только фото.       В последние дни мы с Хитоши не особо болтали друг с другом, полностью занятые своими делами. Справедливости ради стоило сказать, что в нашей переписке едва ли набралось с полсотни сообщений за всё это время — это казалось лишним, лишь иногда кто-то из нас что-нибудь писал другому, получая односложный ответ. Это казалось достаточно нормальным, всё же ни я, и уж тем более ни он, не пытались завести длинный диалог в чате. За последние пару дней, что я живу в родном доме, ни одного сообщения не было, и тем страннее, что первым сообщением за пару дней затишья является милая и уютная фотография с котиками.       На фоне мелькала чужая дверь и кусок светлого ковра, и я сделала закономерный вывод, что это комната Шинсо — всё же, вряд ли кто из его родителей имел в своём пристанище велосипедную цепь, нещадно заброшенную куда-то в угол. Внезапно захотелось рассмотреть интерьер немного подробнее и я уже внимательно вгляделась в фотографию, подмечая в краю кадра кусок какой-то темной футболки и одиноко лежащий игрушечный мячик для кошек. Особого внимания внезапно удостоилась чужая рука.       Небольшие царапины от маленьких когтей, достаточно большая ладонь с длинными пальцами, легко касающимися шерсти рыжего котёнка за ухом. Параллель с уже собственными ушами прошла в голове как-то сама собой, заставляя откинуть телефон в сторону. Глухой звук удара о столешницу привёл в чувство, и я с новыми силами решилась посмотреть на фото, коря себя за глупые мысли — представила себя на месте бедного рыжего и пушистого создания, да уж.       Следующим сообщением неожиданно пришла ещё одна фотография — на ней рыжий беспардонно вцепился в чужую руку, повиснув на ней как на ветке и слегка прикусывая кожу. Я усмехнулась, мысленно похвалив котёнка за храбрость, а потом наткнулась на подпись.       «Это ты».       Захотелось выбросить телефон куда-нибудь в окно, а ещё лучше прокричаться в подушку, потому как вкупе с недавними мыслями и представленной в голове не совсем приличной сценой, всё это стало походить на цирк. Успокоиться получилось на удивление быстро, всё же где-то рядом бродил Гедеон, вылезший из душа и принёсший запах апельсинового шампуня, который он явно спёр у меня. Бешено колотившееся сердце, при мысли о ходящем поблизости брате, быстро успокоилось, восстанавливая привычный ритм, и я быстро напечатала ответ, на который только хватило моих сил.       Вот видишь, даже Шинджи 2.0 хочет тебя покусать.       С чувством выполненного долга я отложила телефон в сторону, допивая уже остывший чай и закусывая печеньем. Стоило подумать о более важных вещах, чем подростковые непотребства, пусть те и происходили только в моей собственной голове, которая напридумывала то, чего нет.       Гедеон промелькнул на периферии, вытирая голову полотенцем, и в очередной раз забыв накинуть на себя футболку. За столько лет жизни с ним я к подобному уже привыкла, но раньше он себя всё же так не вёл. То ли гормоны играют, то ли даже дома он пытается играть роль альфа-самца, но меня подобное не трогало — интернет всему голова, так что если я захочу попялиться на что-то, то лучше сделаю это там. Неожиданно телефон снова пиликнул, заставляя подпрыгнуть на стуле и едва не подавиться печеньем, пошедшим не в то горло. Гедеон сразу перевёл на меня вопросительный взгляд, но я лишь помахала рукой, давая понять, что всё в порядке.       Быстро убрав за собой кучу крошек и наспех сполоснув кружку, на которой уже начали появляться пятна от чая, я мигом забралась в свою комнату, рухнув на мягкую кровать. Взять телефон в руки получилось не сразу, только протянув руку я почти тут же останавливалась, не решаясь наконец посмотреть, что же там пришло. Почему-то взять себя в руки было слишком сложно, и поэтому я перевернулась на спину, уставившись куда-то в темнеющий над головой потолок. Долго так лежать всё же не получилось — шило в самом неудобном месте снова давало о себе знать, и поэтому я, набрав побольше воздуха, всё же разблокировала телефон, сразу переходя в чат с Шинсо.       Я, конечно, знал, что ты кровожадная, Шин-чан, но давай ты подождёшь более удобного момента?       Прокричаться в подушку всё же пришлось. Что, чёрт возьми, сейчас происходит на ночь глядя? Тонкая грань между дружескими подколами и флиртом в моей голове как-то размылась, и я уже не понимала, что всё это может значить. Думать не хотелось — высока была вероятность, что мыслями я уйду в очередные заоблачные дали и начну придумывать себе всякий бред. Кое-как подавив в себе очередной ментальный крик о том, что это действительно была попытка во флирт, я с особой злостью начала печатать ответ, то и дело стирая то, что получалось. Без ругательств и обещаний рукоприкладства получалось что-то совсем уж невразумительное, и поэтому я приняла просто гениальное — как мне казалось, — решение ответить той же монетой.       Любой момент идеален, чтобы покусать тебя, Шинсо-кун.       С особой злостью я протянула это несчастное «кун» так, как могла, чтобы дать понять, что я терпеть не могу это премерзкое «Шин-чан», которое Хитоши использует с очевидным умыслом. Раздражалась я легко, ещё чаще готова была проклинать кучу людей за отдавленный в транспорте белый кроссовок, но «Шин-чан» стало новым уровнем, выводящим меня на максимум злости. Шинсо это прекрасно знал, чем и пользовался постоянно, чтобы вывести меня из себя. Казалось, что он получает особенное удовольствие от вида моего покрасневшего от злости лица.       Я довольно долго ждала ответ, гадая, как Хитоши попытается подловить меня в этот раз, но ответа всё не было, поэтому я раздражённо выключила телефон и убрала его подальше, выйдя из комнаты с ясной целью — чем-нибудь перекусить.

Отступление

      Гедеон не считал себя достойным носить фамилию Химура. Так ему казалось и до сих пор. Дошло до смешного — для созвучия он получил фамилию матери — Эддерли, и лишь где-то в куче бумажек можно было найти упоминание о Химура Гедеоне. Он был зол, был растерян, с каждым годом злость подпитывала его, пока не принесла свой закономерный итог — причуду.       Дракон внутри был нетерпелив, так же зол, как и сам Гедеон, а ещë искал то, что можно утащить в свои лапы. Шутки про драконов, охраняющих свои золотые запасы, перестали быть просто шутками в тот момент, когда Гедеон понял, что своё золото дракон внутри уже нашёл. И поэтому самой главной целью для Эддерли Гедеона стало не дать дракону это золото получить.       Он отдалялся от семьи, пытаясь закрыться, но ничего не выходило. Тогда он решил уйти в творчество, закончил художественную школу — но дракон внутри не спал, лишь изредка пропадая в лёгкой дрёме, и только тогда Гедеон мог выдохнуть, боясь из-за неосторожного движения пробудить чудовище внутри себя. Сам он уже перестал хоть как-то надеяться на усмирение своей тёмной части. Как причуда дракон в точности делал всё, что требовалось и только тогда, когда это было нужно. Но вот в другом смысле, внутри своей головы Гедеон пытался сладить со внутренними противоречиями, выстраивая стену в попытках оградить собственные желания от тех, которые крутились в его голове ежедневно. Забрать золото, надёжно спрятать его и никого к этому сокровищу больше никогда не подпускать.       Доходило до абсурда, когда Гедеон вдруг обнаруживал себя в ванной, хотя помнил о том, что был на кухне. Глаза в такие моменты горели ярче обычного, а на руках то и дело появлялся причудливый рисунок из чешуек, переливающихся огнём в тусклом свете лампы. С каждым разом ему становилось всё труднее оторвать взгляд от золота, но Гедеон понимал, что это ненадолго. Он держался особняком ото всех, пытался контролировать свои порывы, но понимал, что когда-нибудь сдастся. Теплилась надежда, что он окажется сильнее чудовища внутри себя, и Гедеон каждый раз пытался заново убедить себя в этом, когда с большим усилием останавливал свои руки, тянущиеся к ярко-рыжим волосам, в беспорядке раскиданным шёлком по подушке.       Он пробовал заменить эту жажду чем-то другим, но дракон не реагировал на побрякушки, золотые украшения или красивые и яркие кристаллы. Лишь один впоследствие оказался в его комнате — яркий, янтарно-золотой, похожий на цвет его глаз. Но Гедеон никогда не забывал, что Шинджи была похожа на него как две капли воды.