Розовая копна волос

Джун просыпается от заводной песни с колонок, а не как обычно — от неприятного писка будильника. Вторая половина кровати пустая, и Кима это немного напрягает. На часах сейчас 9 утра, и Джун замечает на окне яркий стикер с надписью. Он шаркает по полу и читает: «Доброе утро! Подойди к двери!» На двери висит другой стикер — оранжевый: «Не ленивый — мне нравится. Возьми вещи на полочке и иди в ванну» На ближайшей полочке стеллажа лежит аккуратно сложенные домашние штаны Джуна и яркая футболка, которую старший носил только в самом хорошем настроении. Поэтому он с радостью натянул на себя новую одежду, старую взяв в руки и направляется к ванной, на двери которой висит розовый стикер: «Серьезно? Я в шоке. Иди умывайся, супер-не лентяй» Джун тихо хихикает и улавливает сладкий запах блинчиков, однако разочарованно вздыхает и скрывается за дверью, напоследок вдохнув чудный запах полной грудью. Он умывает лицо и смотрит на яркий стикер на стекле, но там просто улыбчивый смайлик. Вытираясь полотенцем, он уже представляет, как заходит на кухню, а там блинчики, кофе и… Одетый во всё черное и тихий Чонгук. Немного погрустнев он выходит из комнаты и в гостиной уже всё пропиталось сладкими блинчиками. Он бредет на кухню и на двери висит самый важный для него желтый стикер: «Я тебя жду с блинчиками)))» Он открывает дверь и застывает прямо на пороге. Перед ним стоит веселый Чонгук в яркой растянутой футболке и шортах, с маленькими вырезанными из картона сердечками на щеках и протягивает худые ручки к старшему, чтобы тот обнял его. Джун, заливисто смеясь, заключает младшего в объятиях и тихо говорит:  — Самое счастливое утро за всю мою жизнь.  — За мою тоже. Я такой розовой лужей чувствую себя впервые.  — Я не хочу быть розовой лужей. Я буду лиловой, — смеется Джун и смотрит на стол, — ты проснулся прямо после того, как заснул?  — Почему ты так думаешь? — удивленно спрашивает Чон.  — Я столько за день не наготовлю, — восклицает старший, указывая на стол. На нем действительно было много всего, блинчики, скорее всего, были просто последними приготовленными. По центре мраморного стола стоял большой, сладко пахнущий, украшенный клубникой и сливками, еще горячий пирог. Рядом покоилась тарелка, на которой высокой горой лежали блинчики, от которых шел легкий пар. Еще здесь были оладушки, политые мёдом, которым Джун не очень-то и часто пользовался, так — раза 2 в году. Большая миска со сладким рисом и много маленьких пиал с вареньями, джемами и прочими сладостями.  — Ребята придут? — спрашивает Джун, уже подумывая на какое блюдо он накинется в первую очередь.  — Да, Джарвис сказал, — улыбается Чонгук так, что на душе становится еще теплее, будто это солнце улыбнулось.  — Но с чего такой огромный завтрак?  — Эм… Это что-то вроде благодарности за эту ночь. Ты мне очень помог и это важно для меня, — смущено улыбается Чон, чуть вздрагивая от хлопка входной двери. Радостная улыбка немного сползает и становится какой-то напряженной и скованной. Они выходят встречать ребят, которые счастливо заваливаются в просторный зал, что-то крича и напевая.  — Привет, царицам поднебесья! — кричит Ви, обнимая Джуна, и уже хочет обнять Чонгука, но резко останавливается, когда младший прячется у хозяина дома за спиной, — эй-эй-эй, я не хотел тебя пугать, просто обнимашки. Я ничего плохого не подразумевал, Чонгукки. Смотри, я отхожу к Джину. Всё, уже 3 метра есть, я не буду ничего делать. Спокойно, мы оба за крепкими спинами. Чонгук сорвано выдыхает и бросает колкий взгляд на притихшую компанию:  — Всё путем, просто движение слишком резкое.  — Пахнет чем-то вкусным, — вдыхает полной грудью Хосок, пытаясь найти источник запаха. Что-что, а нюх у него был отличным.  — Чонгукки завтрак приготовил, — с некой гордостью говорит Джун, и младший заливается краской. Он смущенно опускает голову, полностью исчезая за спиной Кима, на что тот тихо смеется, — стесняшка ты наш, — в ответ лишь тихое бормотание.  — Нет, завтрак я слышу — блинчики, пирог и оладушки выражаются больше всего, но это другой запах, он такой молочный и… — его внимательный взгляд останавливается на Чоне, и старший удивленно открывает глаза, — от тебя пахнет молоком. Не коровой, а именно молоком. Джун слегка принюхивается и мягко улыбается:  — И правда — молоко.  — Я извиняюсь, что нарушаю вашу идиллию, — встревает Чимин со странной улыбкой маньяка, — но я слышал что-то про оладушки.  — А тебе лишь бы пожрать, — возмущается Юнги, отвешивая младшему подзатыльник.  — Не смей бить моего ребенка! — в защиту Пака бросается Джин, пряча того за своей спиной, — Юнги, сколько раз я тебе говорил — он не твой сын!  — Давайте-ка без ссор, — смелеет Чонгук, выходя из-за крепкой спины Джуна, — лучше разувайтесь, идите мыть руки и садитесь за стол. Кексы должны быть готовы с минуты на минуту.  — Кексы? Шоколадные? — тут же оживляется Ви.  — И шоколадные, и ванильные, — улыбается младший.  — А продуктов много ушло?  — На самом деле, нет. Яиц я нашел просто тысячу и одно, но главное правильно взбить. Молоко здесь тоже есть, однако его много не надо — слишком мокрое тесто выходит. А мука — вот тут конечно пришлось немного психануть с количеством.  — А ваниль ты где нашел? Я не помню, чтобы она у меня была, — задумчиво выдает НамДжун, пытаясь вспомнить была ли у него это штука, вообще.  — Я нашел коробочку в самом дальнем углу шкафчика. Будь проклят мой рост, но мне пришлось залазить на высокий стул, чтобы найти её.  — Зато я теперь не самый низкий, — подпрыгивает на месте Чимин, — я вижу, ты решил имидж поменять.  — Привыкаю, — кивает головой Чон, — но это немного странно.  — Почему странно? Яркое всегда было модным… Ну, кроме 2007.  — Я целый год проносил чёрную одежду. В моем гардеробе коричневого и темно-серого нельзя было найти. Не говоря уже и про этот желтый, — усмехается как-то грустно Чонгук, но отгоняет от себя плохие мысли, — идите, мойте руки.  — Чонгукки, а… — договорить Джуну не дал громкий писк на кухне.  — Кексы, — улыбается и осторожно идет обратно «за плиту». Юнги пристально следит за ним, а потом молча указывает на него ребятам. Было заметно, что младший слегка прихрамывает на правую ногу и чуть придерживает рукой свою бок, но он и звука не выдает — лишь скрывается за дверью.  — Что с ним? — взволнованно спрашивает Хосок шепотом у Джуна, но тот лишь медленно мотает головой, давая понять, что сам не в курсе.  — Знаешь, хен, делай, что хочешь, хоть в черный список меня бросай, но я всё равно узнаю, что с ним случилось, — решительно выдыхает Чимин и уходит в ванную, жестом подгоняя всех остальных.  — Я по любому с ним, — поднимает руки в примирительном жесте Джин, следуя за Паком. Юнги тоже без слов уходит в ванную, но было понятно, что противоречить Чимину он не будет, как, в принципе, все остальные. Джун тяжело вздыхает и идет на кухню, где возле кексов порхает Чон.  — Чонгукки, — неуверенно начинает старший, но Чонгук его перебивает:  — Я слышал всё, хен. Может, так оно и будет лучше — рассказать сразу всё: и про хромоту, и про бок, и про прошлое тоже. В конце концов, всё это зависит от прошлого, а скрывать правду всю жизнь не выйдет. Я смогу выдержать — потом будет легче, что я могу спокойно говорить вам всё про меня, — его голос немного дрожит, но парень на секунду замирает всем телом. Он стоит так секунд 10, а потом опять продолжает посыпать кексы пудрой, — только сядь рядом со мной, хен. Пожалуйста.  — Мне без проблем, — слабо улыбается Джун, — ты где сидишь?  — Пожалуй с того края, — щурится подросток, — а ты в начале стола, да?  — Да, конечно, — он сел во главе стола и через минуту в кухню ввалилась огромная компания, за которой плелся хмурый и с мокрой головой Юнги. Он что-то бормотал и, судя по лицу идущего рядом Ви, это были не самые приличные слова. Чонгук поставил запашные кексы на стол и облегченно выдохнул, когда обнаружил свое место свободным.  — Я готов сутками сгонять жирок, но я обязан съесть это, — жадно следит Хосок за ножом, которым Чонгук разрезает пирог на куски. Тот слабо улыбается и откладывает нож и, хватая первую тарелку и кладя на нее пирог, отдает ее изнывающему Хоупу, который то и делал, что медленно пожирал запретную для себя сладость глазами. Как только тарелка оказывается в его руках, он радостно улыбается и аккуратно, чтобы не запачкаться, берег выпечку в руку и откусывает достаточно большой кусок. Чонгук внимательно следит за ним и слегка вздрагивает, когда старший довольно стонет и почти-что не кричит:  — Как ты это сделал? Я такой пирог в жизни не ел!  — Ты серьезно? — нахмурившись, спросил младший, раздавая всем их тарелки.  — Еще как, это действительно вкусно, — восклицает Джин, — это я тебе, как мать 4 детей говорю.  — У тебя есть дети? — удивленно спрашивает Чонгук.  — А как же. Вот — Юнги, он у меня самый старшенький. Потом Хосок — мой средненький, а это ЧимЧим и Ви — мои младшенькие. Знаешь, какие они проглоты? Чонгук как-то нервно улыбается и отпивает немного кефира из своего стакана.  — Эй, ты и так худой, куда еще? Давай, ты готовил и сам должен поесть, — заботливо говорит НамДжун, но лицо меняется на потерянное, когда подросток горько мотает головой, — что не так?  — Мне нельзя сейчас мучное. И сладкое, и жирное. Просто, — замялся Чонгук, опуская взгляд. Он на секунду замолчал и поднял неуверенный взгляд на Джуна, тот лишь понимающе помотал головой и положил руку на колено младшему, — после того случая с последней семьей, когда меня избил… Он, мне нельзя есть ничего такого, тортов или еще чего-то. Только молочное для восстановления тканей на лице и на животе со спиной. Бок, там удар шел по ребрам, а нога — это когда я бежал до детдома и налетел на колышек металлический. Повреждение коленной чашечки.  — Он тебя избил? — шокировано выдыхает Чимин, прикрывая рот руками.  — Напился, как скотина, и… — беспомощно махнул рукой Чонгук, — а ведь я действительно привязался к ним, даже думал волосы обратно в темный перекрасить, а потом — БАЦ, и все мои надежды пошли ко дну. Когда я вернулся в детдом — я почувствовал такую злость, такое отвращение к себе, потому что просто взял и стал таким… Даже не знаю какое слово подобрать, он многое мне открыл — продажная проститутка, жалкий педик, сучья проблядь. Много слов, и всё правда. А ведь всё могло быть по-другому, если бы не те сволочи, которые на моих глазах разрезали моих родителей. Мне было 5 лет, 5 гребаных лет! Из-за двух мудаков моя жизнь превратилась в жизнь страшной побитой собаки из двора, которую кто-то пытается приютить из жалости, но потом всё надоедает. И снова выбрасывают, раз за разом. Я даже отчаялся, надеялся больше не давать согласия на мое усыновление, вот только почему-то пришел ты. Кто знает почему я решил, что именно ты изменишь мою жизнь? И знаешь, НамДжун-хен, почему-то за эти 2 дня я захотел кардинально изменится, стать примерным ребенком для тебя. Но это противное чувство, будто меня отдадут обратно — оно меня преследует повсюду, даже когда у меня подгорел один жалкий оладушек, мне показалось, что я уже сделал ужасную ошибку и должен уйти отсюда. Я всю жизнь был конченым мизантропом, а теперь пытаюсь привыкнуть к нормальной жизни. Да, я понимаю — это выглядит странно, даже иногда кажется, что я больной, но я на самом деле стараюсь стать нормальным ребенком. И я обещаю, когда-нибудь у меня это получится, только… Дайте мне немного времени, потому что, то — я уже потерял. У меня никогда не было мотивации жить, нравится людям, а сейчас я… Всё так быстро меняется, мне немного сложно жить с кем-то, когда я не до конца уверен, что я нужен тут. Вроде всё сказал, что накипело. Теперь вы знаете мое прошлое и мое настоящее. Все сидели в абсолютной тишине и только Юнги резко встал со своего места и подошел к младшему, поднимая его из-за стола: -Значит так, сейчас успокоение, блять, идет с моей стороны. Я не умею быть нежным или каким-то добреньким, однако у меня есть совет — забудь. Забудь всё, что с тобой происходило в прошлом, хорошее, плохое — нет разницы. Просто не думай про него. Теперь про то, как ты себя называл — честно говоря, я хочу тебя сейчас ударить. Больно ударить, спроси у кого угодно — бить я умею. Ты ни в коем случае не станешь тем, кем себя назвал. Вернее, назвал тебя тот ублюдок, а ты просто согласился, но ты не такой. Скажу тебе честно, продажные суки — такие завтраки готовить не умеют, и они не бывают такими хрупкими. Единственное, что тебя должно сейчас волновать — как потолстеть на молочном, что ты будешь делать завтра, и какой телефон и наушники ты хочешь. Всё, больше ничего не надо. Не переживай о наших чувствах — мы сделаем, что угодно, лишь бы ты был счастлив. Иначе, Джун бы никогда не решился взять тебя. Знаешь, как он психовал, когда покупал тебе все эти книги и обустраивал комнату? Мы все о тебе волновались, даже когда тебя здесь не было, а теперь мы, как стая гиен — защищаем все одно дитя, которое накрутило себя непонятно чем. Запомни — мы всегда придем к тебе на помощь, только запиши наши номера… Ну потом запишешь, когда телефон выберешь. А теперь, когда все карты раскрыты, ты говоришь, какой совет тебе не подошел?  — Все подошли, — тихо отвечает Чонгук, поднимая неуверенный взгляд на старшего.  — Ну, обычно после такого разговора, на твоем лице должна появляться улыбка, только искренняя, — подталкивает Юнги младшего, — вот так, молодец, — смеется Мин, как только на лице Чона расцветает радостная улыбка, — я не такой страшный, как минуту назад?  — Не обижайся, Юнги-хен, но ты не был страшным и грозным. Просто серьезным.  — Хоть на этом спасибо, — Мин резко выдыхает, когда его крепко обнимают и мягко поглаживает розовые волосы, но младший от непривычки быстро отходит и садится на свое место, хватая Джуна за руку, — что не так?  — Волосы, он таскал меня за волосы, — шепчет Чонгук, дрожащими пальцами перебирая собственные пряди, — больно было, всё никак не привыкну, когда к ним прикасаются.  — Вот мразь, — шипит Джун сквозь плотно сжатые зубы, но расслабляется, когда чувствует холодную руку Чонгука на своей, — ты не замерз?  — Да нет, вроде, а что? — спрашивает младший.  — Руки просто ледяные, — объясняет Ким, — вот и спрашиваю.  — Постой-ка, дай сюда лоб, — озадаченно выдает сидящий рядом Джин, касаясь горячего лба, — ничего себе. Так, давай-ка быстро в постель. С завтраком я тебе сейчас что-то придумаю и будем лечится. Чонгук бросает жалостный взгляд на Джуна, но то лишь серьезно смотрит на него:  — Давай, иди в кровать, пока хуже не стало, — младший тихо вздыхает и уходит с кухни, кланяясь напоследок.  — Ужас какой-то, — бурчит Джин, становясь за плиту, — думаю, творожное блюдо с чаем ему подойдут. Заболеть, Слава Богу середина мая. К лету будет здоровым. Да я думаю, что с хорошим постельным режимом он через 2 дня бегать будет. Лоб просто горячий, чуть руку не обжог, честное слово.  — Как он, вообще, смог пережить подобное? Я есть не могу, когда понимаю, как он жил, — выдыхает Тэхен, — это же кошмар, а не жизнь.  — Я надеюсь, что мы станем для него настоящей семьей, — слабо улыбается Хосок, — лучше поешь, Тэхенни, у нас сегодня сложная тренировка.  — А он с нами будет потом заниматься? — спрашивает Чимин.  — Если он любит танцы — будет, — кивает головой старший и чуть дергается, когда мимо него ураганом пролетает Джин, — как он так быстро готовит?  — Ты забыл? Он — мать 4 детей, для него это уже норма, — хохочет Ви, пережевывая оладушек, — нет, это действительно божественно. Я не знаю ни одного человека, который сможет сделать такие оладушки.  — Тебе повезло, что Джин умотал — сейчас бы такое началось, — замечает Юнги, трагически размахивая руками, — ладно, пойду помогу, что ли.  — Как поможешь? Будешь глаза мозолить? Ты же знаешь, что Джина, когда он чем-то занят — лучше не трогать, вообще, — на слова Хоупа Юнги лишь задумчиво кивает головой и утыкается носом в свою чашку с кофе, — как вы думаете, у него высокая температура?  — Если руки были настолько холодными, а лоб ужасно горячим — скорее всего, — выдыхает Чимин, ставя свою чашку обратно на стол, — ты как считаешь, Мон? Высокая?  — Кто его знает? Главное, чтобы… — Джуна перерывает громкий вопль:  — Не буду я есть эту дрянь! В кухне повисает гнетущая тишина, и Ви громко сглатывает:  — Так стряпню Джина еще никто не называл. Сейчас как рванет, — он прижал голову к коленям, когда негодующий Джин заходит на кухню, бормоча:  — Что полюбите, то и целуйте, мать вашу, — на секунду он замирает, а потом кричит на второй этаж, — зачем пинаться-то было? Однако Чонгук в долгах не остается и кричит в ответ:  — Придерживаюсь любимой пословицы, хен.  — Какой еще пословицы?  — Кто бьет, тому и больно, Джин-хен.  — Очень смешно. Ну и что мне с ним делать, папаша? — шипит он Джуну в лицо, — как ты мне предлагаешь в него эти чертовы таблетки запихать? Тот облегченно выдыхает, но напрягается уже под злобным взглядом Кима:  — Ну, я что-то придумаю, — начинает он, но громкое «сейчас-же!» заставляет торопливо покинуть кухню, забрав с собой чашку недопитого, необычайно вкусного, кофе. Он поднимается наверх и стучит в комнату, слыша тихое «заходи»:  — Ну и что это за истерики?  — Эти таблетки ужасно горькие. Я знаю, — бурчит Чонгук, прожигая дырку в стене.  — То есть ты хочешь болеть сутками, да? Чонгук, ты хоть знаешь, что может случится с тобой, если ты не выпьешь эти таблетки? Люди умирали, но даже не знали о том, как их сделать, а ты сейчас устраиваешь мне истерики? — младший быстро стушевывается под грозным тоном Кима, — сейчас ты выпьешь абсолютно все таблетки, которые тебе дал Джин, понятно? Мы-то можем вокруг тебя порхать, другие — не будут. Я думаю, ты это и без меня прекрасно понимаешь. Давай, быстрее. Чонгук быстро проглатывает все лекарства, стараясь на морщится от слишком горького привкуса во рту и ожидая, пока старший бросит внимательный взгляд и уйдет прочь. Чон понимает, что Ким, в коем-то веке, да прав, вот только в сердце разливается детская обида. Он бессмысленно ковыряется в тарелке с творогом и в конце опускает поднос на пол, не прикоснувшись языком даже к чаю.  — Джарвис, — тихо он зовет программу, которая откликается коротким «Да, Чонгук?», — какая книга тут самая занудная?  — Возможно, тебе стоит прочитать «Эволюция Звезд Галактики». Она может и не самая занудная, но то, что толстая — это точно.  — Спасибо, — глаза выискивают книгу и замечают действительно очень толстый синий корешок. Быстро взяв книгу, парень ложится обратно на кровать, открывая первую страницу. Текст почему-то кажется очень интересным. Наверное, потому что только книгами он и привык отвлекаться от всего того, что могло хоть как-то испортить настроение. Время течет, как вода, уже половина книги прочитана, как в дверь снова кто-то стучит. Чонгук, не отвлекаясь от текста, довольно четко говорит «двери», прекрасно понимая, кто сейчас зайдет. НамДжун немного топчется у порога, однако набирается смелости и заходит внутрь, только Чон не обращает на него внимания — уткнулся в книгу, и сидит так.  — Чонгукки, я хочу извинится перед тобой, я действительно болтнул лишнего и мне ужасно стыдно за свои слова, — уверенно говорит старший, но не получает ответа, — Чонгукки? — парень в ответ дёргается и отрывается от книги: -НамДжун-хен, не волнуйся. В коем да веке ты был прав. Да и таблетки поглотить — слишком я истерично отреагировал, — слабо улыбается Чонгук, выглядя слегка обиженно, — все просто отлично, хен.  — Но я же вижу, что нет, — вздыхает старший, подходя к кровати и устраиваясь на ее краю, — вижу, что обижен на меня.  — Вот именно, хен, — выдыхает в ответ Чон, откладывая книгу, — ты видишь мои эмоции, а другие-то нет. Разве я бы стал тебе доверять, если бы сильно обиделся?  — Вряд ли, — смеется Джун и уже хочет потрепать младшего по волосам, но вовремя отдергивает руку назад, — прости.  — Ничего, привыкну как-нибудь, — отмахивается тот, с детским счастьем наблюдая, как Мон ложится рядом с ним. Они говорят долго и много, на совершенно разные темы — от личного мнения на счет Глобального потепления, и до спора какие носки лучше, с таксами, или с кактусами. Джун узнает, что Чон терпеть не может кофе, однако научился его делать, когда жил с одной довольно пожилой женщиной. Единственное, что он переносит из такого — это горячий, слегка опекающий язык горячий шоколад. Так же он обожает танцевать и чаще всего делает это под композиции своего любимого исполнителя — G-Dragonа. Еще, в раннем детстве, воспитатели отдали его на вокал, однако мальчик устроил там большой переполох, выскочив из окна первого этажа, потому что ему стало скучно, и именно это послужило тому, что его выгнали из группы. Больше рассказов из жизни не было, потому что большую часть своего времени подросток проводил в своей спальне, а потому приключений у него не было. Зато, он с восхищением слушает, когда НамДжун рассказывает ему про собственное увлечение рэпом и напрашивается пойти на их следующую тренировку с ребятами. Об обиде даже слова не мелькнуло, кажется над ней Чонгук сильно не заморачивался — это Джун боялся лишнего ляпнуть, поэтому отвечал чуть заторможено, обдумывая каждое слово, которое хотел сказать.  — Еще раз ты вспомнишь о моей обиде, и я обижусь, — говорит Чонгук, словно ему дано мысли читать, — не напрягайся, ведь всё равно когда-нибудь, да все ссорятся друг с другом.  — Но мои слова были всё равно глупыми, — вздыхает Джун, поворачивая голову в сторону младшего. Тот забавно морщит нос и говорит:  — У каждого бывает такие моменты, когда он несет полный бред. И я устроил истерику из-за обычных лекарств.  — Кстати, их надо тебе выпить, — усмехается Ким, наблюдая как с лица Чонгука сползает улыбка, — и тебе не удастся отмазаться. Чон лишь театрально вздыхает и тянется к давно остывшему чаю, хватая пару таблеток. Единственные минус за сегодня.