Розовая копна волос

Черное Порше подъезжает к небольшому домику с металлическим забором вокруг, и Чонгук первое время не верит, что это его прошлый дом. Теперь здесь нету ярких цветов и цветущих деревьев. Дорожки все в пыли, а около будки лежит слишком исхудавший Зак. При звуке подъезжающей машины он приподнял голову, а потом радостно заскулил и вскочил на трясущиеся лапы, стараясь сорваться с цепи и подбежать к Чонгуку. Парень хватает пакет сырого мяса, за которым они с Джуном заехали по дороге, хотя старший всё долго думал, зачем им столько свинины. Парень подбегает к радостной собаке, подставляя лицо под горячий язык и позволяя Заку слегка исцарапать ему руки. Треплет светлую шерсть за ухом, и что-то тихо шепчет, прижимая худое тело к своему. Он осторожно кормит пса измельченными кусочками свежего мяса, а тот лишь довольно облизывается перед тем схватить еще одну порцию. Смотря на исхудавшую собаку, Джун даже не удивляется, когда видит пустой пакет из-под 2 кг свинины. Затем Чонгук привстает и тянет своего парня ближе к будке, и тихо, но отчетливо говорит:  — - Знакомься, Зак, это мой НамДжун. Он свой, — собака, секунду до этого скалившаяся, теперь спокойно смотрела на старшего, будто сканируя его, ища опасность. Но Ким мило улыбается, и собака, чуть визгнув, лижет его руку, показывая полное доверие, — а где ты маму потерял? Зак лишь мотает головой в сторону дома, и НамДжун думает, что эта собака необычайно умная, но потом он переводит взгляд на Чонгука, который медленно поднимается по ступенькам, стуча в дверь. Ровно минуту ничего не происходит, а потом её открывает женщина. Чонгук не узнает в ней свою бывшую «маму» — она за пару месяцев постарела лет на 10, на лице появились морщины, а кожа стала чуть дряблой. Её вид был измученным, усталым, а глаза опухшими. Секунд 15 она просто смотрела на улыбающегося парня, а потом, тихо охнув и громко зарыдав, крепко обняла его, сжимая в хрупких руках. У Чонгука навернулись слезы на глазах, и он тихо прошептал:  — Мам, это я, всё хорошо. Он обнял её в ответ, поглаживая по волосам, которые по-прежнему были мягкими и шелковистыми, как 3 месяца назад. Она тихо плакала, обнимала Чона с такой силой, что костяшки побелели от того, как крепко женщина сжала ткань на его футболке. Она постоянно повторяла слова извинение, говорила, как пыталась целый месяц уйти из отделения, а потом, когда ушла — уже не было Чонгука, которого так хотела увидеть. Она говорила, что развелась с мужем, что сдала его милиции, что совсем не справлялась с чувством вины и не могла нормально следить за собой, не то, что за Заком или грядками. Говорила, как ночами не могла заснуть, как переживала за Чона и как надеялась, что ему попалась хорошая любящая семья, как пыталась найти хоть что-то, что подтверждает, что её сыну хорошо. Чонгук слушал. Слушал, не перебивал, только гладил мягкие волосы и худую спину. Он на секунду отстранился от матери и тихо сказал:  — Мам, всё в порядке. Я счастлив, слышишь? Обо мне есть кому заботиться. Пошли, тебе надо привести себя в порядок. Пошли, мамуль, — он осторожно приобнял её за плечи и завел внутрь, жестом прося НамДжуна занести все продукты, которые они купили в супермаркете внутрь и исчезает с женщиной в доме. Старший без труда подхватывает два тяжелых и набитых до верха пакета и уже идет по направлению ко входу, как за спиной раздается тихий лай. Он оборачивается и смотрит на виляющего хвостом Зака и немного прифигевает, когда собака легонько кивает ему, будто дав разрешение на опеку над Чонгуком. В доме очень мило, несмотря на небольшой беспорядок: в гостиной стоит большой мягкий диван с подушками, рядом прикроватный столик, на котором лежат записные книжки и ваза с цветами. Небольшая плазма, тумбочка с лампой — всё очень тепло и уютно. Кухня была маленькой, однако красиво обустроенной — так по-домашнему, светло. В раковине стояли пара немытых чашек и тарелок, а холодильник пустовал. Даже соусов не было, НамДжун не помнил такого дня, чтобы не было ничего есть — до Чонгука были хотя бы полуфабрикаты или Джин что-нибудь, да готовил, а уж про младшего вообще говорить нечего. Дома убрано, ужин приготовлен, еще и все вещи постираны. В ванной шумела вода и слышался диалог, который обычно нес в себе слова. «Мамуля», «Чонгукки» и «Всё хорошо». Джун присел на стул и стал дожидаться, пока двое придут на кухню, что в принципе и произошло в следующие 5 минут. Женщина выглядела куда лучше, чем во время их приезда — сейчас она была бодрой и улыбчивой, что отняло у неё обратно лет 5. Она поклонилась НамДжун, тихо сказав:  — Я Ын Хо Сана, а Вы должно быть Ким НамДжун — приемный отец Чонгука?  — И его парень, — поклонился Ким в ответ. Сана на секунду замерла, а потом смущенно добавила:  — Ах, парень. Хорошо, буду знать. Чонгук зашел сразу за ней и теперь рылся в пакетах, перенося продукты в холодильник. Оставил лишь мясо, рис и приправы, чтобы приготовить быстро обед, на что женщина попыталась возразить:  — Чонгук, мне и так неловко за то, что вы скупили для меня пол супермаркета, дай я хоть обед приготовлю. Но младший лишь мотнул головой, сказав, что ей неплохо бы было поближе познакомится с НамДжуном. Хо лишь улыбнулась и села напротив НамДжуна:  — Ну, как живете?  — Замечательно, — добродушно отвечает Ким, с улыбкой наблюдая как Чонгук копошится за готовкой.  — А где вы живете, если не секрет?  — В Сеуле.  — В самом центре, — с довольной улыбкой добавляет Чонгук, заправляя рис и мясо специями.  — Не перебивал бы, — тихо смеется женщина и поворачивается обратно к Джуну, — и как? Слушается хоть?  — Вообще паинька. Чонгукки такой молодец — начал с моими друзьями на тренировки по танцам ходить. Вот только худой — ужас, смотреть на него не могу, за 2 с половиной месяца набрал только 4 кг!  — Уже 5, — вставляет младший, отправляя мясо в духовку.  — Всё равно мало.  — Это моя вина, — тихо говорит Сана, опуская голову.  — Мам, не начинай, прошу.  — Хорошо, а на вокал он поступил? — Чонгук замирает и опускает голову низко:  — Я не пою, мам.  — Но ты ведь так хотел, -изумляется женщина, наблюдая как Чон кружится над рисом, — это была твоя мечта — ты всегда мне говорил, что хочешь записаться на вокал, который будет отличатся от того, что был в детстве.  — Всё изменилось, мам. Я больше не хочу писать песни — это не мое. Ничего в голову, кроме суицида не лезет, если уже писать что-то. Поэтому я забил, мне и без этого хлопот хватает. Скоро учеба, например, надо готовиться. На мне квартира, я помогаю хену на работе. Вокал для меня закончен. Да и связки сильно изменились после него, голос стал грубее и менее красивым. Танцы — это то, что мне помогает, а вокал давит на меня — эти чертовы воспоминания о детдоме, где мне ничего не оставалось, кроме как петь от боли тихо ночью. Я не хочу этого помнить, моя жизнь уже наладилась, меня любят, зачем мне нова грустить? — тихо подмечает Чонгук, усаживаясь за стол, — обед будет готов через 20 минут.  — Чонгукки, послушай. Да, прошлое это больно, но, — неуверенно начинает женщина, — но ты должен справится с ним. Я ведь знаю, что не всё так хорошо, как ты рассказываешь. Я ведь понимаю, что ты до сих пор не можешь избавиться от кошмаров ночью, твои мешки под глазами хоть и меньше, чем раньше — но они есть. Ты многое пережил, но, если ты и дальше будешь продолжать бегать от воспоминаний — будет только хуже. Прими свое прошлое. Прими его и отпусти на небо, и тогда ты точно сможешь забыть всё плохое, что когда-то было с тобой. Помнишь, мы с тобой каждый вечер пели нашу песню? Которую сочинил ты?  — Помню, мамуль, — тихо всхлипывает Чон, — я её помню, мам.  — Давай, малыш, я уверена, что НамДжуну она понравится. Он поможет тебе смириться с прошлым, — Сана большим пальцем вытирает слезы со скул. Чонгук неуверенно смотрит на своего парня, но тот лишь сильно сжимает его руку, помогая справится с тем барьером, который Чонгук пытался преодолеть сам. Младший закрывает глаза, и через секунду комнату наполняет тихое пение, которое заставляет НамДжуна пораженно замереть. Он никогда не слышал, как Чонгук поет, как красиво и как нежно срываются красивые высокие ноты с его не менее красивых губ, которые сейчас хочется отчаянно поцеловать. Но НамДжун сдерживается, вслушиваясь в мягкую мелодию, которая останется в его памяти навсегда, как день, когда он узнал последнюю тайну Чонгука. *****  — Когда еще ко мне приедете? Я так понимаю нескоро, — улыбается Сана, провожая парней.  — Постараемся, мамуль, как можно раньше, — смеется Чонгук, обнимая женщину.  — Несомненно, — обнимает Хо НамДжун, — я обещаю следить за ним лучше. На это Чонгук лишь громко фыркает, бурча, что за ним не надо особо-то следить. Он подходит к Заку и тихо говорит:  — Он ведь тебе понравился? — собака осторожно кивает, заставляя Чонгук хихикнуть, — вот и мне он нравится. Я обещаю, что заберу вас как можно скорее. Вам понравится Сеул, там есть районы, которые напоминают этот. Вы будете жить, как в сказке, просто дай мне время уговорить Джуна, — собака лижет Чонгуку щеку, и тот гладит его по голове, — До встречи, Зак. Я буду скучать по тебе, старина. Черный Порше уезжает так же тихо, как и приехал. Чонгук смотрит в окно и мягко улыбается:  — Зай.  — Что? — мягко спрашивает НамДжун, едя в детдом, — тихий час там закончился?  — Зай, я тебя люблю, — выдыхает Чон, заливисто смеясь. Он откидывает голову назад и тихо говорит, — он закончится через 10 минут. Потом полдник. В общем у нас еще 40 минут. Неподалеку делаю очень вкусное мороженое. Это я, так, намекаю.  — Намёк словлен, малыш. Я тебя тоже люблю, — забавно улыбается старший, — и ты обязательно будешь петь вместе с Чимином. Главное, чтобы он завидовать не начал, лопнет от такой большой зависти. Представляешь его надутые щеки? Машина взрывается смехом, в котором больше не проскальзывают нотки холода или неуверенности. Когда они останавливаются около лавки с мороженым, Чонгук быстро целует его в щеку и вылетает из машины — он знает, что Джуну не нравится, когда он получает только поцелуй в щеку. Обычно всё заканчивается тем, что они без остановки целуются минут 5, а потом уже отлипают друг от друга. У мальчика сегодня шальное настроение. Ким лишь хмыкает и тоже входит из машины, направляясь в лавку с яркой вывеской. Внутри всё в мягких тонах: и прилавок, и пол, и стены. Комнатка небольшая, однако уютная и прохладная, здесь пахнет морозом и детством. Младший стоит возле какого-то паренька и весело смеется:  — Ох, Дже, как я тебя давно не видел. Ты вырос еще на пару-тройку сантиметров?  — А ты, Чонгук, вижу, не растешь? Как был 167, так и остался малышом. Такой красивый, веса немного прибавил, — он замечает НамДжуна, — Здравствуйте, рад приветствовать Вас в моей лавке. Чего желаете?  — Это мой приемный отец, Дже — Ким НамДжун, — он поворачивается к Джуну, — а это мой хороший знакомый — Хон Джехун.  — - Приятно познакомиться, — кланяется парень за прилавком, — так что берете?  — Ты как относишься к малине, зай?  — Зай? — у друга Чона глаза на лоб полезли, когда он услышал эту кличку, — Чон, попахивает серьезными отношениями.  — Хорошо отношусь, — пропускает реплику парня НамДжун.  — Тогда, Дже, «Любовь с малиной». Всегда хотел взять его, — хихикает Чонгук, глядя как офигевший друг уходит на кухню, — давай присядем. Они садятся за небольшой столик у окна, переглядываясь влюбленными взглядами.  — «Любовь с малиной», малыш? Звучит вкусно. И безумно мило, — мягко улыбается НамДжун, глядя как младший почти-что расплывается розовой лужей на поверхности стола. У него такой любящий и нежный взгляд, что сейчас он похож на маленького пушистого котенка. Рука Чонгука неуверенно накрывает тыльную сторону ладони старшего, переплетаясь пальцами. Их взгляды прикованы друг к другу крепко-крепко, а губы младшего открываются в тихом шепоте:  — - И за что мне такой подарок, Джунни? Чтобы я делал, если бы ты меня не забрал? Сидел бы в том прогнившем тоской детдоме и тихо плакал по ночам от глушащего одиночества, думая о суициде. Как же я тебя люблю.  — Это не подарок, Гукки. Это вознаграждение за всю ту боль, что ты испытал, меняя семью за семьей. За ту ненависть и боль, в которой ты прожил 10 лет. И я так рад, что могу делать тебя счастливым. Я тоже тебя люблю, малыш, — Чонгук мило краснеет от этих слов и одними губами шепчет «Спасибо».