Розовая копна волос

Порше подъехал к детскому дому так же беззвучно, как и 3 месяца назад. Здесь, по мнению Чонгука, совсем ничего не изменилось. Разве что детскую площадку, что во дворе, покрасили. Тут всё так же бегают дети, все знакомые, вот только малыш ЮнСан, который обычно не отрывался от ХонСона – сейчас сидел совершенно один, с безразличием смотря на свой куличик. - - Наверное, ХонСона забрали, - сочувственно кивает головой Чонгук. Он быстрым шагом направляется к малышу и тихо говорит: - Эй, ЮнСан~а, ты чего один? – он аккуратно присаживается рядом, не боясь запачкать вещи. - Хен, ты вернулся. Тебя опять прогнали? – встревоженно поднял головку маленький мальчик, однако старший отрицательно мотнул головой, тем самым успокоив его, - представляешь, ХонСона забрали. Я теперь совершенно один. - А ты не пробовал с другими пообщаться? Я понимаю, может быть больно первое время, но отгораживаться от мира тоже не выход из ситуации. Помнишь, что было со мной? Ты же не хочешь такого? – малыш лишь смешно мотает головой в разные стороны, - ну вот. Тебя тоже скоро заберут, я в этом уверен. Просто подожди еще немного. Я вон 10 лет ждал – теперь счастлив. - Он тебя не обижает? – ЮнСан странно косится на НамДжуна, который очень даже преспокойно стоит прямо за их спинами. Вопрос мальчика заставил его немного напрячься, однако Чонгук тихо выдохнул: - Нет, он меня любит. А где Чжи-сама? - Она, вроде, на заднем крыле. Чонгук подскакивает с места и бежит за здание так быстро, что НамДжун первые 2 секунды просто не смог нормально отреагировать на такое действие. Он поспешным шагом направился за Чоном, зачесывая волосы назад и забрасывая ключи от машины в карман. Чонгук стоит рядом с воспитательницей и мило ей улыбается, изредка отвечая на её вопросы о его жизни. Он кланяется ей много раз, почти не через каждое слово говоря «спасибо», на что женщина весело смеется и треплет по волосам, но мальчик поспешно отгораживается и что-то тихо лепечет. У него растерянное лицо, он немного заикается, но в целом – всё нормально. НамДжуну бы тоже поговорить с воспитательницей, да только убегает она куда-то, а Чонгук это объясняет, как проблемы с 2-летками. - Им всегда нужно много внимания, - смеется парень заливисто, а потом стихает, немного серея, - не хочу сегодня к нему. Жуть как не хочу, зай. - Ты просто волнуешься, малыш, поверь всё будет хорошо, надо просто один раз столкнуться со своим страхом, и он тут же исчезнет, - младший нервно всхлипывает и крепко обнимает Кима. Он мелко дрожит, цепляется за сильные плечи и почти беззвучно шепчет: - Поехали домой, зай, - но Ким лишь отрицательно мотает головой, крепче прижимая его к себе. На секунду Чон замирает, а потом тихо спрашивает: - Если мы пойдем к нему – мы заберем маму и Зака отсюда? В тот домик, что был около реки…Им там будет хорошо, да? - Конечно, мы их заберем, малыш. И будем часто к ним заезжать, только потерпи еще немного. Сейчас мы заедем к этому больному ублюдку, я с ним поговорю, а потом поедем домой. А через недельки 2-3 приедем за твоей мамой и Заком, договорились? - Да, НамДжун~и. Но я останусь в машине и никуда не пойду. Спрячусь на заднем сидении, - бурчит младший, пряча лицо в груди старшего. Они стоят так минут 5, пока не слышится тихий вздох и Чонгук отстраняется, заглядывая в глаза НамДжуна: - Учти, если ты его изобьешь и тебя посадят – меня отдадут обратно в детский дом и уже никому не отдадут. Так что, пожалуйста – будь там осторожен, зай. Я не хочу, чтобы у нас были проблемы. Я просто хочу покончить со всем этим и уехать с чистой душой. - Я тебя понял, малыш, - не сказать, что НамДжун рад таким словам, однако младший прав – проблем им не надо, у них всё только началось налаживаться, будет глупо, если всё эти прервется только из-за несдержанности старшего и его желания дать козлу по морде. Придется просто спокойно поговорить. Ну, как спокойно. Пару раз упомянуть, что тот мудак, уебок и еще парочку ласковых слов, что касательно его жизненной позиции. Сложно. Именно поэтому он не хочет больше терять времени, потому что на часах уже 17:30 и им надо бы поспешить, чтобы успеть в отель раньше 20:00, ведь Ким просто сказочно заебался за целый день ездить. Они уходят из детского дома и Нам снова видит счастливую и теплую улыбку на лице младшего, когда он заводит машину. Когда они подъезжают к тюрьме – улыбка у Чона спадает с лица, и он становится серьезным, как никогда. Не обращая внимания на удивленный взгляд Джуна, он выходит из машины, пафосно поправляя пиджак на себе и кидает на старшего нечитаемый взгляд, что служит неким сигналом Наму вылезти из машины. Он понимает, что Чонгук переволновался и хорошо обдумал его слова – теперь не боится. Джун вместе с Чонгуком направились внутрь, где их встречает серьезный надсмотрщик. Когда он стыкается со взглядом невозмутимого Чона, то как-то странно улыбается и едва слышно говорит: - Пришел отомстить за то, что он с тобой сделал? Что ж, вашу собаку уже позвали к телефону, мистер Чон, - в хриплом голосе слышится насмешка, но Чонгук сдержанно кивает головой, направляясь за другим сотрудником вместе с Намом. Они идут молча всего пару минут, пока не заходят в зал переговоров. Людей, что навещают, здесь всего 3, включая их парочку. Там, в самом углу сидит пожилой мужчина, который с мягкой улыбкой смотрит на своего сына, что по ту сторону стекла. Однако Ким перестает смотреть на них, как только Чонгук брезгливо кивает головой в сторону окна, где только что уселся бывший приемный отец Чона. Кулаки немного сжались, однако младший тихо выдохнул: - Чем спокойнее ты себя ведешь, тем лучше, хен. Расслабься, он не стоит твоих нервов, - теперь уже НамДжуну приходится сдержанно кивнуть головой и немного размять шею, что затекла из-за долгой поездки. Собрав всё терпение, что у него было, в руки – он спокойно подошел к нужной кабинке и сел на стул, прямо напротив ублюдка. Он оказался еще мерзче, чем Чонгук его описывал – сломанный нос, видно уже здесь, слишком густые брови, обвисшая кожа, как у шарпея, пропитанный гнилью взгляд, а глазки маленькие, как у свиньи. Шея толстая, тело какое-то нескладное, да и от него несло мерзостью даже через плотное стекло, что их разделяло. Чонгук встал позади НамДжуна, с насмешкой поправляя розовую челку, будто бы специально бесил мужчину. Он выглядел как никогда уверенным и казалось излучал такую ауру ненависти и презрения, что внутри НамДжуну стало действительно неловко. Глаза младшего сузились и прожигали в бывшем опекуне дыру, а потом Чонгук громко сказал: - Не ждал, ублюдок? А я пришел. Как поживаешь? – кажется, сам мужчина был удивлен такими словами, однако потом он хрипло произнес: - Почему же не ждал? Ждал. Все думал, как тебе, шалаве, живется в детском доме? Хотя, я вижу, что тебя уже кто-то заказал. - Не смей говорить о моем сыне, как о шлюхе, ублюдок, - шипит Ким, рукой заставляя Чонгука замолчать, - я вижу, кто-то уже пытался вправить тебе мозги? Да только не вышло, судя по тому, какое дерьмо льется из твоего рта. - Раз так противно меня слушать – зачем пришли? Твою морду, пидор, я помню отлично, не стоило перетруждаться и вести свою оттраханную задницу ко мне. - Завали хлебало, - рычит Чон, отталкивая НамДжуна от стекла и сам к нему прислоняясь, - будь уверен, я уже не тот испуганный мальчишка, который будет шарахаться от каждого твоего слова. Мы пришли просто посмотреть во что ты превратился. Знаешь, как смотрят на обезьян в зоопарке? Вот тут, то же самое, только выглядишь ты еще хуже. Тебе на будущее – когда ты выйдешь отсюда, матери здесь не будет. Дом будет продан, слышишь? И тебе решать, как ты будешь жить, где работать. Приехал просто предупредить, что всё то, что ты сделал со мной – сделаю с тобой я. Во-первых, я тебя выгоню из дома. Во-вторых, сломаю твое будущее и веру в себя. И в-третьих, пусть я физически к тебе брезгую прикоснуться – тебя жизнь изобьет, ублюдок. У меня есть люди, которые помогли мне стать сильным. И я сделаю всё, что угодно, лишь бы доказать им, что я не прощаю такие проступки и готов сделать всё, чтобы такие, как ты, не ходили по этой земле и калечили невинных людей. Такие, как ты, не заслуживают нормальной жизни – будь в этом уверен. Счастливых 3 лет тебе, – шипит Чон, а после гадко усмехается, отстраняясь от стекла. В его глазах играет насмешка, он всем видом показывает своих демонов, которые долгое время прятались внутри него. Теперь пришло время их выпустить. Он последний раз щурит глаза, а потом неоднозначно хмыкает и, развернувшись на пятках, уходит, громко хлопая дверью в зал. НамДжун, честно говоря, охренел. Его глаза были готовы выпасть из орбит в любой момент, но он умело держал всё внутри себя, намереваясь поговорить с младшим уже в гостинице. Нет, он всё сказал правильно, даже в грубости Джун не мог его упрекнуть, но так разговаривать в таком возрасте неправильно, и ему придется выжать из Чона обещание больше никогда так не говорить. Он хмурит брови, а потом поворачивает голову к мужчине, который озлобленно скалился и что-то шипел. Ким подвинулся чуть ближе и громко сказал: – Не ожидал, да, мудила? Что ж, поздравляю тебя со счастливым будущим. Знал бы ты, как сильно я хочу сейчас въебать тебе по роже, потому что я никогда не прощу обиду моего сына. Если ты, хоть каким-то образом, попытаешься навредить Чонгуку – я тебя по стенке размажу. Он – моя семья, и поверь мне – я не один, кто будет его защищать. Хотя, тебе понятия «друзья» и «семья» - вряд ли знакомы. Мои тебе пожелания – продолжай гнить здесь как можно дольше. Потому что тебе большего дать нельзя. Даже это – слишком хорошие условия. Пусть меня Бог накажет, но я искренне желаю, чтобы тебе не только нос сломали, ублюдок. Всего хорошего, – и он тоже уходит, даже не смотря на то, как мужчина, который пришел к своему сыну, брезгливо глянул на ублюдка и что-то тихо сказал сыну. Чонгук сидит в машине, потупив свой взгляд в колени, и немного вздрагивает, когда НамДжун открывает дверь и садится на водительское место. Он хочет что-то сказать, но Ким лишь устало мотает головой, прерывая еще не начавшийся поток слов. Чонгук кивает головой, кажется, тихо вздыхая, а потом отворачивается к окну, рассматривая закат, пока машина едет в сторону отеля. Сейчас между ними напряжение, такого ни один, ни второй не желает, но Чон слишком послушный и не может начать разговор, а НамДжун вопреки этому желанию не хочет выяснять отношения в машине. Они едут в абсолютной тишине, лишь шум улиц пробивается сквозь плотно закрытые окна. Когда они стоят в вестибюле, Чонгук снова опускает взгляд и следует за старшим, как собачка, которая жутко провинилась. Он молчит, когда НамДжун заказывает номер, молчит, когда они едут в лифте на последний этаж, молчит даже тогда, когда они заходят в просторный номер на двоих и он снова боится проронить малейший шорох. Он смиренно сидит на кровати до тех пор, пока Ким не возвращается из душа, а потом идет туда сам, закрывая двери на замок. Он стоит под холодными струями душа, рассматривая раны на запястьях: – Может я, не зря их делаю? – он спрашивает сам у себя, его слова эхом разносятся по комнате, отбиваясь от тяжелых мраморных стен, – может, это то, чего я заслуживаю? Это никогда не закончится. Я всегда буду лишним, – он оседает на пол душевой и поджимает колени к груди, нервно всхлипывая от того странного чувства в груди, будто он него снова отказываются, будто НамДжун уже подал документы на возврат и готов отвезти младшего в детский дом в любую секунду. На него накатывает истерика, сердце бьется в груди слишком быстро, болью отдавая в висках. Он плачет, наверное, слишком громко, потому что в дверь пару раз стучат, слышится взволнованный голос Джуна, но Чонгук не может разобрать его слов. Кровь по запястьям течет снова, он чувствует себя чертовым мазохистом, пытаясь телесной болью заглушить душевную. Он сидит на полу довольно долго, потому что кровь подсыхает и перестает течь. Когда Чон пытается встать – чувствует себя слишком слабым от потери крови, однако собирается с последними силами, чтобы привести себя и душевую в порядок. Его глаза покраснели от слез, лицо было слишком бледным, а губы отдавали неприятной голубизной. Он долго решается выйти из ванной, надеясь, что НамДжун не накинется на него с осмотром тела. Однако эта надежда быстро испаряется, потому что он слишком хорошо знает его. Выйти из комнаты – подписать приговор на пару-тройку хороших пощечин, но он это заслужил. Выйдя из ванной, он натыкается на старшего, который встревоженно смотрит на его заплаканное лицо – немного страшно. Страшнее становится, когда НамДжун скользит взглядом по его телу, осматривая на повреждения. Пик страха наступает, когда Ким хватает его за руки и подносит к своему лицу – Чонгук даже закрывает глаза, перед тем, как чувствует сильный удар ладони по щеке. На этот раз он даже не пикает, просто молча отшатывается, даже не прикасаясь к своей коже на лице, которая сейчас безумно жжет. Он чувствует еще один удар, и сейчас действительно хочется заплакать, но он лишь кусает губу, зажмуривая глаза – он терпит, даже третью пощечину, которая приходит прямиком в челюсть и заставляет Чонгук отойти и прижаться к стене, неуверенно касаясь своей щеки. Он всё также молчит, опустив голову и позволяя упасть на пол лишь одной слезинке, которая болью отдается у него в сердце. Голова нещадно болит, сердце внутри бешено колотится, а тело немного дрожит от того, что Чон чувствует на себе внимательный взгляд старшего. Он готов услышать в свой адрес, что угодно, но не резкое: – Мне стоит вернуть тебя в детский дом, чтобы ты понял, что так делать нельзя? Мир Чонгука разбивается на маленькие осколки за одну секунду – конец. Если старший предлагает это – всё закончено. Лицо Чонгука становится совершенно пустым, будто бы все эмоции убрали из тела, глаза перестают слезиться, а голос немного утихает, когда он говорит: – Может и стоит, НамДжун-хен… Скорее всего, да, тебе стоит. В номере виснет абсолютная тишина, которую теперь даже шум машин и людей не прерывает. НамДжун молчит, потому что сердце в груди почти остановилось после слов младшего – такое ощущение, будто из него всю жизнь выкачали. – Чонгук, я не… – Ничего не хочу слышать, хен, – младший проходит мимо него вглубь комнаты и устало ложится на кровать, накрываясь одеялом и тихо выдыхая. Он закрывает глаза и отворачивается лицом к панорамному окну, поджимая колени к груди. НамДжун медлит с минуту, а потом всё же ложится рядом, крепко прижимая Чона спиной к своей груди. Он утыкается носом в макушку младшего, вдыхая родной запах, которым готов дышать всю жизнь и тихо говорит: – Прости меня, Чонгук~и, я никогда тебя не отдам, слышишь? Я так за тебя испугался, наверное, это я не смог тебе доказать, что чего бы не случилось – я ни за что не откажусь от тебя и не разочаруюсь в тебе, потому что ты самый-самый для меня, малыш. Прости. Чонгук почти не дышит, вслушиваясь в хриплый и убаюкивающий голос старшего, а потом неуверенно разворачивается к НамДжуну лицом, который немного вздрагивает от следа собственной ладони на щеке младшего. Он хочет еще раз извиниться, но тонкий пальчик Чона проводит по его губам, призывая к тишине: – Всё хорошо, хен. Не волнуйся, – шепчет, заглядывая в глаза Кима, – просто никогда так больше не говори и всё будет отлично. Я тоже был сегодня не прав. Но главное то, что мы любим друг друга, верно? – Да, – губы старшего почти невесомо касаются чужих, а потом аккуратно переходят на носик, щеки и лоб, оставляя россыпь поцелуев на любимом лице, – я тебя люблю больше всего на свете, малыш. – А я тебя, зай, – они засыпают в удобной для каждого позе – Чонгук упирается ладошками в грудь НамДжуна, утыкаясь носом в шею, а старший кладет руку на талию Чона, прижимая к себе немного ближе. За окном почти село солнце, а в комнате уже слышится размеренное дыхание двух тел, которые переплелись в самом нежном и красивом танце любви.