Драбблы по брюкам

Он приходит сюда каждый день. Не то чтобы ему сильно нравится заведение, просто это единственный бар в Городе, который он сумел найти. Или тот сумел найти его. Однажды, устав блуждать по тихим серым, одинаково безликим улицам, он присел отдохнуть у какой-то двери. Через несколько минут дверь отворилась, и человек в тёмной одежде вынес ему чашечку дымящегося, пряно пахнущего напитка. Он тогда впервые согрелся в этом Городе, где никогда по настоящему не мерз, но и не согревался тоже. Напиток не был знаком, и это тоже было ново в лишенном красок сером, смутно знакомом и ощутимо чужом окружении. Если бы он мог пьянеть, то непременно опьянел бы, а так по жилам разлилось тепло, да еще в них будто плеснули мёда, чуть горчащего, темного, пахнущего вереском и каштанами. Он решился войти в дверь, чтобы вернуть человеку чашку, взялся за тяжёлую бронзовую ручку, и дверь тут же подалась. Так он впервые переступил порог бара без названия. В этом Городе ни у чего нет имён, да они не особо здесь нужны, если есть только один бар и один город, их ни с чем не перепутаешь. В таком месте и самому можно не иметь имени, это не пугает так, как должно бы. Можно не иметь прошлого. У него его нет, и это ощущение тоже смутно знакомо, словно так уже было — без памяти, без имени, и даже много хуже. А теперь лишь покой, никогда не меняющийся Город, приютивший его маленький дом с облупившимся крыльцом, да бар по вечерам. Правда, трудно вечер здесь заметить, вечные сумерки медленно переходят в неглубокую тьму и обратно. Он приходит сюда из-за выпивки, каждый раз разной, из-за всевозможных цветных пуговиц на темном наряде бармена Макса, лица которого ему никак не удается запомнить. Оно плывет это лицо, стоит начать вглядываться в него пристальнее, поэтому он не вглядывается. Чаще начинает смотреть в небольшое окно и однажды замечает, что город за окном не тот, что за дверью. Тоже серый, туманный, полусмытый бог весть когда прошедшим дождём, но другой — упирающийся в невысокое хмурое небо пиками высоток, которых в Городе нет. Он знает эти очертания, он должен помнить их имена, запах накрывающего их чадного смога. И если бы удалось получше их рассмотреть, он, возможно, сумел бы их вспомнить — их имена и свое. Но этот странный бар перегораживает пополам две широкие потертые деревянные стойки, между которых хозяйничает Макс, окно напротив стены с винным стеллажом, и к нему не подойти. Во второй половине бара такие же столики и вторая дверь на такую же серую улицу, когда кто-то в нее заходит, видно лишь кусок тротуара и стены, и это успокаивает. Посетителей мало, они кивают друг другу при встрече, очень скоро начинают кивать и ему. У завсегдатаев есть имена, но короткие, будто наполовину стертые, как их разговоры — всегда об одном и том же. Гуго жалуется, что не может отыскать своего кота, Старая Мина ворчит на погоду, Кресину каждый раз напиток то слишком горяч, то слишком прохладен… Никто не спрашивает его имени, не удивляется металлической руке, сиди на его табурете кто угодно другой, были бы те же кивки и разговоры. И только Макс неизменно улыбчив своими разными улыбками, приветлив, но не весел, неизменно занят и нетороплив. — Что там за город, — спрашивает он однажды у Макса. — У каждого свой, — отвечает тот, протирая полотенцем большую пивную кружку, — это просто окно, а приходят через двери. Через дверь приходит однажды зеленый великан, через ту — вторую. Долго топчется на пороге, пригибается, пока потолок не выправляется под его рост. И только тогда идет к стойке, осторожно устраивается на табурете. Макс достаёт из шкафа кружку, напоминающую по размеру супницу, выливает в неё три пузатые бутылки темно-красного вина, бросает в него горсть сизых ягод и ставит перед здоровяком. Тот недоверчиво принюхивается, а потом выпивает едва ли не в один глоток, поднимается и идет к выходу. — Возвращайся еще, малыш. На последнем слове у зелёного великана едва заметно вздрагивают плечи, но он и правда возвращается, пусть этого и приходится ждать несколько дней. Зелёного великана зовут Халк, имя великану не нравится, но он почему-то мирится с ним, вместо того чтобы взять новое. Возможно, имя нельзя взять просто так, каждое имя чье-то, а может быть, красивые имена капризны. Халку еще повезло, что его имя не потерялось, как потерялся он сам. Неуклюжими и скупыми словами Халк рассказывает о битвах славных и не очень. О врагах, которых теперь не найти. Когда он задумывается, замирает на несколько мгновений перед тем, как швырнуть на пол кружку, то становится невыносимо похож на того, кого никак не получается вспомнить. Зато вспоминается другое — тяжесть оружия, которое он тщетно пытается нащупать, стоит Халку с рёвом отшвырнуть стул. За Халком захлопывается дверь, и в этом хлопке слышится короткое: «Баки». Потерявшееся имя возвращается к нему, но вряд ли это доброе приобретение. Баки тяжело привыкает к имени, оно не подходит к этому серому Городу, к облупившемуся крыльцу, маленькому камину, засушенным травам, оставшимся на кухне от прежнего жильца. Имя приносит с собой тяжелые сны и застарелую боль. Раньше он едва замечал отличие левой руки от остального тела, а теперь она тяжестью тянет его к земле, к щербатым серым камням улиц Города. Баки часами сжимает ладонями голову, силясь не пустить в нее воспоминания, от металлической ладони на лице остаются следы, медленно выцветающие темные пятна. Вечерами Макс неодобрительно косится на них, но наливает в большую кружку прохладного пенного напитка или скупо отмеряет что-то пронзительно алое в маленький стаканчик. От алого холодом обжигает глотку и жаром нутро, на какой-то миг раздается разглядеть бармена — Макс глубокий старик с длинными седыми космами вдоль лица. Жар растекается по телу, и Макс снова неуловимо молод. Халк приходит по вечерам, иногда к самому закрытию — тогда Макс не пускает его, и дверь содрогается от ударов огромных кулаков. Макс невозмутимо протирает стаканы, бокалы и кружки, не желая задерживаться в своем заведении, ведь Халк завел странную привычку разглядывать Баки часами. Они почти не разговаривают, да и неудобно это, разговаривать через четыре метра разделяющего их расстояния. Халк смотрит тяжело и недоверчиво, а Баки пытается узнать знакомые черты в его искаженных и грубых. Ответ приходит к нему во сне, так непохожем на остальные. В этом сне смятые простыни путаются между тел, поцелуи жадные по всей коже, в этом сне объятия, разделенные желание, сладость и легкая боль. И еще что-то пронзительно ноющее в груди, то, что не утихает даже после пробуждения. — Брюс, — окликает он Халка. В ответ раздается рев, полный раздражения и боли. Халк швыряет свой табурет в стену, мечется по тесному бару, будто в ловушке. — Ты зовешь не его, — неодобрительно замечает Макс, — так чего же ты ждешь ответа? Не его, второго его. Баки снова зовет, и рев снова оглашает бар, теперь в нем отчетливо слышна тоска. Халк тоже зовет того, другого. Зовет, наверное, много дольше и безнадежнее. Баки встает и примеривается, он мог бы прыгнуть с места — раньше, а теперь немного отвык. — Наполовину здесь еще не значит наполовину там, — предупреждает Макс и даже не думает посторониться. Баки все равно прыгает, опираясь на левую руку, тело легко взлетает в воздух. Он приземляется снова по эту сторону, на стойке процарапанный бионическими пальцами круг. Макс хмыкает, Баки недоуменно оглядывается, Халк выбегает из бара. Дверь хлопает за ним, как молоток судьи после вынесения приговора. Через стойки не перемахнуть, но через дворы и невысокие заборы можно попробовать попасть на улицу, куда выходит второй вход. Баки срывает дыхание, царапает живую руку, неосторожно ломает несколько досок и одно небольшое деревце. Саднящая боль в груди и ладони немного заглушает пугающую обреченность, но помогает ненадолго — низкое здание бара со стороны этой улицы примыкает к какой-то полуразрушенной башне. Двери нет. Баки возвращается в бар только на следующий вечер, Халк не возвращается вовсе. — Время странная штука, почти как вода, — говорит Макс, наливая в бокал что-то светлое, с бледно-синими искрами в редких пузырьках, — где-то может сделать петлю, где-то не течет вовсе. Капля напитка падает на стойку, но вместо того, чтобы растечься, шариком скатывается на пол. По эту сторону стойки не течет, понимает Баки. Макс улыбается печально, сквозь его темно-русые волосы просвечивает седина.