Стенделон

Военное время всякого военным делает Федор Николаевич Глинка

Фрида почувствовала сразу же: дать возможность Батресу публично высказать свое недовольство станет для нее непоправимой ошибкой и новой головной болью. Но, зазевавшись, упустила единственный шанс остановить его, который выскользнул из пальцев, когда инициативу перехватил генерал Райот, естественно, не случайно. Веяло заговором — Фрида видела взгляды Грейвелла и Марбела, а еще чувствовала, что в этом спектакле был замешан и Майлс, поэтому возможность покинуть помещение без лишних слов она упускать не стала, не беспокоясь о том, что Онор мог бы отправиться за ней. Не посмел бы, даже если бы очень сильно захотел. Свежий вечерний воздух, особенно после застоявшегося и прокуренного, каким он был в штабе, казался сказочным. Несколько минут Фрида просто стояла неподвижно, подняв лицо и наслаждаясь живительной прохладой, которая даже позволила на несколько прекрасных минут позабыть о нечеловеческой усталости, испытываемой ею уже больше двадцати четырех часов. На лагерь спускались сумерки. В небе, беспорядочно разрезанном малиновыми полосами, уже поблескивал небывало яркий диск луны, а вокруг него постепенно собиралась мелкая россыпь звезд. Однако Фриду более притягивали костры, высокие и яркие, равномерно разбросанные по всему лагерю, хотя больше всего их находилось, пожалуй, в центральной его части. Они окружали хаотично расставленные деревянные столы и лавки, которые сейчас были целиком заняты солдатами, поглощающими рагу, задорно болтающими друг с другом и иногда даже громко спорящими о своем. Отовсюду слышался гул голосов и звон металлической посуды. У столов, где раздавали ужин, вилась изгибающаяся очередь, и Фрида смиренно стала в ней замыкающим звеном — впрочем, ненадолго: спустя буквально несколько секунд за ней тут же выстроились новые голодные рты. Женщина никогда не брезговала тем, что ей, командующей повстанцами, приходится выстаивать порой бесконечные очереди за едой, спать на одинаково неудобных матрасах в общей палатке, иногда выполнять грязную работу вместе с остальными. За трапезой она всегда сидела вместе с отрядами, по возвращению с заданий первым делом отправлялась в лазарет, где без всяких церемоний надевала перчатки и помогала оказывать первую помощь пострадавшим. Часто ходила в дозор, иногда, как умела, помогала на кухне, хотя выходило слабо. Когда выпадала возможность, заглядывала в близлежащие деревни и местечки, где могла чем-нибудь подсобить жителям по хозяйству. Более того, она, как и Майлс, и Грейвелл, никогда не брала денег, выделяемых повстанцам в качестве награды или поощрения от спонсоров. Ей попросту не на что их истрачивать. А о том, что будет после войны, она никогда не думала — сомневалась, наверное, что та когда-нибудь для нее кончится. Не желанием угодить, ответственностью — вот чем продиктован каждый ее, казалось бы, безгранично самоотверженный поступок. Она разрывалась, старалась везде успеть, во всем поучаствовать, всем помочь. Находились те, кто, замечая ее поведение, считали, что таким образом она зарабатывает расположение к себе ввиду назначения на должность командующей армии, ищет поддержки и симпатии повстанцев, не знавших или недолюбливавших ее до этого. Однако в ней в первую очередь говорили не лицемерие, доброта или сострадание. Пытаясь ухватиться за все сразу, она стремилась оправдаться главным образом перед собой. Согласившись на пост командующей, ей пришлось принять тот факт, что ее по сути вынудили это сделать, вырвав из потока, где она была не ведущей, а ведомой, руководила отрядом и вместе со своими солдатами раз за разом умирала на местах былых сражений. Естественно, с новой должностью отношение к ней сменилось. Все смотрели исключительно на нее. От любого ее движения или слова могла зависеть чья-нибудь жизнь. Поэтому, когда она брала на себя новые хлопоты и тяжбы, она словно старалась отгородиться от, можно сказать, ставших ей чужими людей. От них веяло холодом. Она хотела сделать все сама — даже закончить чертову войну в одиночку, будь у нее такие силы! — лишь бы как можно меньше человек пострадали по ее вине. Лишь бы за ней больше так не наблюдали, робея, замирая в страхе, за каждым ее решением и тем, к чему оно могло бы их привести. Запах рагу скрутил изголодавшийся желудок в узел. Фрида поспешила найти для себя пристанище, желательно там, где побольше смеха — отвлечься. Выбор пал на шестой отряд, на удивление самый веселый нынешним вечером, конечно, после седьмого, отряда-победителя, однако там все места были давно заняты, и не только его солдатами, но и теми, кому не терпелось послушать истории отличившихся героев из первых уст. Не разглядев среди них Майлса, женщина разочарованно выдохнула и сокрушенно покачала головой — что бы там ни произошло, ему следовало бы провести время со своими ребятами и, в конце концов, отдохнуть, а не суетится по всему лагерю ради подготовки ресурсов для Раннера, который отправится в путь только завтра утром. От мысли, что, не будь у нее Майлса, наверняка именно ей пришлось бы сейчас всем этим заниматься, тошнило. Онор вообще был самой что ни на есть уникальной фигурой на шахматной доске — во всяком случае, так его иногда называл, шутя, генерал Райот, и у этой метафоры было столько отличных значений, что и не счесть. Для Грейвелла, к примеру, Майлс в течение очень долгого времени оставался последним человеком на земле, которому можно было бы доверять. Для Фриды, в свою очередь, он стал незаменимым рычагом, что одним нажатием приводил в порядок ее системы и налаживал любые механизмы вне зависимости от степени поломки. Он ворвался в их жизнь всего несколько лет назад и с тех пор никогда не переставал удивлять. В условиях лагеря этот человек постоянно умудрялся носить чистые рубашки и даже каким-то образом достойно выглаживать их. Очки, что он так лелеял, безусловно, ему очень шли, придавая ему серьезный вид, но казались такими хрупкими, можно сказать хрустальными, как будто были готовы сломаться или погнуться в любой момент хотя бы от малейшего дуновения ветерка. Главная загадка заключалась в том, что, сколько бы тяжелых и порой кровопролитных боев ни выпадало на долю их хозяина, очки всегда оставались исключительно целы, и о них, между прочим, уже слагали легенды. Тем более зная, что до попадания в армию повстанцев Майлс сей атрибут не носил вовсе. Сгруппированные определенным образом столы шестого отряда встретили ее вполне радушно — похоже, Батрес, которого, кстати, тоже видно не было, уже сообщил солдатам главную новость. Сидели плотно. Фриду устроили между двумя совсем молодыми пареньками, и она могла телом чувствовать, как те прямо трясутся от напряжения и предвкушения от предстоящего дня. Взбудораженные разговоры о грядущей долгожданной вылазке тем не менее иногда прерывались вопросами к командующей насчет выбранной стратегии и дальнейшим перетиранием ее ответов. Говорили без стеснения, довольно открыто и честно, по-разному, и Фриде отчасти приятно было слышать, что нашлось много сторонников выбранного курса. Впрочем, некоторые мелкие замечания, выдвинутые в ходе импровизированных дебатов, показались ей вполне пригодными для того, чтобы получше обдумать их несколько позже. В отличие от коллег руководителей, ее совещания не оканчивались никогда, потому как после официальной части приходило время простым солдатам высказаться ей лично на тот или иной счет, что всегда приветственно встречалось с ее стороны. Вспоминались дни, когда она, будучи еще руководительницей своего отряда, точно также за ужином критиковала вместе с ним решения своего деда, о которых они узнавали после совещаний. И дышать становилось несравнимо легче. На дне ее слегка помятой кружки оставалось еще немного чая. Отвлекшись от основной беседы, Фрида подняла голову, в задумчивости подперев подбородок тыльной стороной ладони. Треск догорающих поленьев в кострах, приятный холодок на коже, свежесть выступившей росы, запахи — все это будило в ней любовь к тому, что она имела. Люди вокруг нее только и делали, что во весь рот улыбались, и Фрида даже стала допускать мысль, что рассудила правильно, позволив ребятам воспользоваться шансом проявить себя наравне с остальными солдатами. «Похоже, я наконец-то поступаю верно», — подумала она, и какая-то детская, но очень теплая радость затрепетала глубоко внутри. Захотелось вдруг рассмеяться, да так, чтобы во весь голос, расставив руки в стороны, и, возможно, даже заплакать. Однако все желание стали комом у нее в горле, от которого начала задыхаться, стоило только почувствовать на себе один-единственный взгляд. И ей едва хватило смелости, чтобы его перехватить. Линда находилась за столом напротив, лицом к ней. Рядом смеялись над чем-то молодые солдаты, наверняка ее друзья из старой жизни и, может быть, даже с родного города. Несмотря на то, что те то и дело шутливо толкали ее локтями, заставляя обратить внимание на них, на Фриду она смотрела в упор. Во взгляде сверкало торжество, надменное ликование. Широко расставив локти, она сидела по-своему гордо, высоко задрав подбородок, и не отрывала от Фриды глаз. Губы Прайм искривились в самодовольной ухмылке, и, пусть та не сказала ей ни слова, Фрида отчетливо услышала то, что ей хотели донести. Пальцы задрожали, и в попытке смочить вмиг пересохшее горло чаем Фрида лишь пролила его остатки на себя. Неожиданно поднявшись с места, она, рассеяно бросив слова извинения, медленно вышла из-за стола. Инстинкты приказывали ей бежать оттуда как можно дальше, однако доставлять подобного удовольствия Линде никто не собирался, и потому Фрида, привычно расправив плечи, шла ровной походкой и с непроницаемым выражением лица. Но на деле все обстояло намного плачевнее, чем казалось со стороны. Клокочущая внутри нее злость спровоцировала несносное гудение головы почти до потери пульса. Радость вокруг нее так резонансно контрастировала с ее всепоглощающим отчаянием, что становилось по-настоящему дурно, и хотелось кричать, а лучше рушить. По этой причине именно в такие минуты Фрида предпочитала спускать пар на кухне — вся посуда там металлическая, а портить драгоценные продукты рука не поднималась даже в самом зверском настроении. Шатер, которой предназначался для стирки и мытья посуды, был ожидаемо немноголюден. Стащив с веревок у входа первую попавшуюся футболку, Фрида стащила с себя старую и, бросив ее в корзину для грязного белья, направилась к тазикам с тарелками, по пути прихватив для себя передник и перчатки. Натянув все это на себя, она остановилась буквально на полпути. Над корытом с пенистой водой склонился знакомый силуэт. Мгновенно узнав того, кому он принадлежит, Фрида, хоть и предполагала, что встретит его здесь, однако все равно не могла заставить себя сделать шаг навстречу. Мрачная решимость, с которой она шла сюда, едва ли перекрывала бешеный стук ее предательски неустойчивого сердца. Обернувшись, Батрес, ни на секунду не задержав на ней взгляда, с добродушной усмешкой подвинулся в сторону, освобождая для нее место у корыта. На ватных ногах, но все же она принудила себя наконец встать рядом и взять в руки первую тарелку. — Так и знал, что ты придешь, — довольно хмыкнул Марбел, а затем добавил: — Принеси с улицы еще ящиков с грязной посудой. Как вернешься, начинай мыть, а чистую подавай мне. Вдвоем управимся быстрее. Спорить она не стала. Слушать старика давно вошло в привычку, еще с детства, можно сказать. И действительно, на пороге ее уже ждало несколько ящиков, доверху заполненных. В два захода ей все же удалось внести их, так что кооперация вошла в новое, зато спокойное русло. Фрида не могла не отметить милейший розовый передник, который выбрал для себя Батрес, как она полагала, неслучайно. Ему вообще нравилось все такое розовое и теплое, возможно, потому, что душа его требовала мира и домашнего уюта, от которого он был оторван много лет назад. Фриде только недавно пришло в голову, что именно из-за нехватки всего этого Марбел в свое время и согласился возглавлять исключительно отряд поддержки, даже с таким уровнем навыков, как у него. И сейчас, наблюдая такую миролюбивую картину, женщине сложно было принять, что завтра фартук будет вытеснен военной формой, а полотенчико в цветочек сменится оружием. — Чего поникла, дуреха? — шутливо поддел ее старик, однако обнаружив, что лицо у Фриды ни на йоту не просветлело, нахмурился сам. — Ты мне брось трястись от страха, как напуганный щенок! Не позорь себя и меня заодно, я тебя никогда такому не учил. — Все, что сейчас происходит, результат нелепой случайности, — отчужденно промолвила женщина. Внезапное откровение поначалу казалось ей глупым, но с другой стороны необходимым. — Они могли выбрать кого угодно! Ведь случайность, что тогда для всеобщего запугивания из родни всех пяти генералов убили именно моих родителей. Случайность, что в результате этого я ушла в армию повстанцев, впервые обрезала волосы и целыми днями училась у тебя и деда военному искусству. Что пока я была с ружьем в руках и изо всех сил сражалась за будущее нашей страны, он встретил Линду, та привела его сюда, и они поженились. Теперь я вынуждена отпустить вас обоих. Из-за одной чертовой случайности шестнадцать лет назад завтра вы оба можете погибнуть. — Ничего тут не поделаешь. Чем больше сопротивление, тем больше неслучайных случайностей, — сказал ей Батрес, однако чудилось, будто бы он обращался к самому себе. Создавалось впечатление, что грядущий день его ни капельки не заботит. Да и что ему? За столько лет военной карьеры и службы в рядах повстанцев подобных вылазок на его счету было тысячи, и не счесть, причем гораздо опаснее, чем эта. Но Фрида никак не могла совладать с тем, что с каждой новой вылазкой ей все боязливее становилось за наставника. Возраст же, да и после вспышки болезни генерала Райота отпускать становилось только тяжелее. И, конечно, это было далеко не все. Уловив, как его слова повлияли на нее, Марбел понял, что пора смягчиться. С девочкой и так обращаются хуже некуда, и он в этом списке среди первых. Думал, что готов морально раздавить ее прямо там, на собрании, под лозунгом, что это лишь пойдет ей на благо — по крайней мере, они с Грейвеллом старались в это верить, а у Онора просто не было выбора, хоть он и сам был в этом заинтересован. В итоге, подействовало сильнее, чем они предполагали. Думали, что это поможет Фриде сбросить оковы, а получилось, что лишь добавили новых. От этих мыслей порядочно горчило, и Батрес посчитал, что должен сказать ей что-либо еще. Если, конечно, она вообще захочет его слушать. — Не переживай так, милая. Коли беспокоишься о принятых решениях, то не мучай себя, а лучше вспомни кое-что. Ты же не забыла, как года два назад в меня едва не угодила пуля? Если бы я по такой же случайности сделал шаг в сторону на секунду позже, то попали бы мне ровнехонько в лоб. Так случалось еще дюжину раз, не меньше. Все бы ничего, но с того времени, как я закрыл глаза, думая, что сейчас умру, мне часто кажется, что я тогда все-таки схватил эту пулю, а последние два года — просто сон. — Но ты жив, — тихо проговорила женщина. — И верно, жив. Не знаю, Фрида, сколько мы приняли решений, предотвративших нашу смерть. Их никогда не предугадаешь, а потому и не следует о них жалеть. Верить в свое решение — значит идти, следуя ему, без сомнений до самого конца. Иначе нет, не было и не будет у тебя никакого пути. Вот таким будет мой тебе последний урок. — Последний? — дернулась та, едва не выронив плошку из рук. — Разумеется! Ведь ты уже совсем взрослая, — захохотал Марбел, любовно поглаживая свой фартук, который уже висел на крючке. — Вот что. Пойду-ка я да передохну маленько, не возражаешь? Пускай теперь молодежь за меня потрудится. Не бойся, я пришлю себе замену, чтобы тебе хоть немного полегчало. — Спасибо, Марбел. Оставшись в одиночестве, Фрида продолжала заниматься тем же, чем и раньше, однако уже за двоих. Она догадывалась, кого в помощь пришлет ей Батрес, и догадка эта поначалу не давала ей покоя. Впрочем, спустя некоторое время, на смену тревоге пришла изнуренность, и бояться уже не было никаких сил. Будь, что будет, подумала она. И все же, стоило ей услышать еще далекий гул шагов, сердце тут же предательски сжалось. Не сердце, а трусливый комок. Пусть она и стояла к нему спиной, но Фрида прекрасно представляла, как он себя поведет. Естественно, ведь она знала его слишком хорошо, можно сказать, наизусть, иногда поневоле цитируя про себя. По шагам было слышно, с какой неохотой он плелся к шатру в такой поздний час и как натягивал на пояс передник. По спине пробежали мурашки, когда шаги стихли — замер, заметив ее у корыта, узнал даже в таком виде, потому что тоже помнил, пусть даже ни за что бы не признался, в то время как она готова кричать об этом всему свету, хотя, конечно, не стала бы. Пауза затянулась, похоже, он решал, уйти ли ему или остаться. Фрида закрыла глаза. Едва слышный вздох, полный скрытого смирения, которое, все же по прежним причинам от нее не укрылось. Ничего не говоря, остановился рядом и поставил на землю последний ящик грязной посуды в добавок к оставшимся двум. И отчуждение, завесой замершее между ними, травило женщину хуже яда, потому она, от одного его присутствия растеряв все свое безразличие, не сдержалась и попыталась оправдаться: — Я… — Не утруждайся. Я знаю, зачем ты здесь, — в тот же миг перебил ее Роджер. — Ты однажды упоминала, что приходишь сюда, когда хочешь обдумать что-то свое, правильно? Вот и обдумывай. Мешать не стану. Без слов обязанности разделились. Ярко-желтая губка в руке Фриды бойко скользила по поверхности посуды, и уже вымытой она передавала ее Роджеру, насухо вытиравшему ту полотенцем и расставлявшим по ящикам. Работали слаженно, хоть и в напряженной тишине. Не переглядывались, но иногда случайно касались, и в таких случаях женщина дергалась, как от разряда электричества, а ее напарник к этому оставался совершенно равнодушен или, по крайней мере, просто не подавал вида. Спустя некоторое время Фрида, не сдержалась, бросила на него исподлобья короткий робкий взгляд и тут же тряхнула волосами, прячась за ними, как за каменной стенной. Ей отчаянно казалось, что выражение лица Роджера говорило только об одном: вот-вот выстрелил бы на поражение, если бы только умел как надо стрелять. Пожалуй, он оставался единственным в шестом отряде, не разделявшим всеобщего веселия. Стоял сгорбившись, в перерывах между делом что-то теребил в руках. Вскоре Фрида разглядела, что все это время он крутил тонкий ободок кольца. Едкое чувство вины расползалось по телу, хотя, честно говоря, его гнали вовсе не страхи, а стыд из-за собственной мягкотелости. Во всяком случае, так она себя убеждала, натирая тарелки до премерзкого скрипа. — Злишься? — отчего-то спросила Фрида, печально улыбнувшись. С ответом не спешили. — Нет, — немного погодя и, похоже, нехотя отозвался Роджер. — Тем более, Линда давно мечтала о чем-то подобном. Она обрадуется, когда узнает, что я наконец приму участие в вылазке. — Обрадуется? Думай, как пожелаешь, но за ужином твоя жена всем своим видом мне демонстрировала, что, поставив меня в такое положение она добилась своего, раз меня вынудили так поступить с… твоим отрядом. Эта женщина способна заботится только о своих желаниях и целях, Роджер. Я сомневаюсь, что ей вообще есть дело, вернешься ли ты завтра или нет. — Не принимай всерьез и не дави на нее. Линда не хотела никому сообщать, особенно тебе, но я все-таки скажу: она ждет ребенка, Фрида. Моего ребенка. И если она хочет, чтобы я это сделал, то я должен. Чтобы быть достойным их обоих, понимаешь?  — Дурак, ты же нормально двустволку держать в руках не можешь! Запись в дозор добровольная, поэтому все, что ты действительно должен сделать для своей семьи, это… — Отказаться? Ни в коем случае. А ты — даже не думай идти с нами! — потребовал Роджер, заметив, как отреагировала Фрида. Это взбесило его еще больше, потому, вытерев последнюю тарелку, он швырнул полотенце на пол и в ярости стянул с себя передник. Женщина в ужасе смотрела, как он уходит, и всем нутром ощущала, как ее душат, не давая ничего сделать, чтобы остановить это безумие раз и навсегда. — Я просто пыталась защитить тебя! — сорвалась Фрида, не выдержав. Бессилие, к которому примешивалась тщательно скрываемая ею боль, вылились наружу всего в пяти несчастных словах. Но в них было все, от обиды его отказом на защиту до банальной печали от до сих пор незаживших ран. Да, сегодня в разговоре с ним она позволила себе слишком много. Впрочем, это скорее напоминало ей прощание. А раз так, нужно разъяснить все до конца, как бы мучительно это ни было. — На протяжении всего этого времени я прилагала все усилия, чтобы сдержать слово, которое ты заставил меня дать, как только пришел к повстанцам ради нее. Но мне плевать, что она забрала твое сердце. Даже при таком условии я не могу позволить тебе пострадать, и взамен мне больше ничего не нужно. Просто будь целым и здоровым, живи тихо-мирно со своей Линдой и навсегда покинь ряды сопротивления, как будто вас здесь никогда и не было. Он ее услышал. Выслушал все от начала до конца, невольно вздрогнул после первой фразы, которая и заставила его остановиться, и напряг плечи, когда разговор коснулся Линды. Она уверена, Роджер знал, что Фрида останется непоколебимой в своих словах, а значит, ему осталось всего лишь поставить жирную точку — другими словами, просто доломать ее — и уйти. Но Праймам, причем обоим, чуждо милосердие. Уже у выхода мужчина обернулся — впервые за то время, когда он дал волю ярости и направился прочь — и Фрида была готова разорвать себя на части в ту же секунду, потому что на нее смотрел ее Роджер. Своими неожиданно добрыми, глубокими синими глазами. Так, как не смотрел уже много-много лет и, вероятно, как больше никогда в жизни на нее не взглянет. — Тяжело же тебе приходится, — промолвил он напоследок и, развернувшись, оставил ее одну. И та убийственная искренность, с которой он произнес эти слова, одним ударом опустила женщину на колени и, не зная, куда деться от собственных слез, заставила возненавидеть его еще больше за то, что каждый раз, занося топор, тот вечно застревает у него ровно посередине, столетиями не сдвигаясь с осточертевшей мертвой точки. Потому что он как всегда уйдет. А она — останется. Ночь прошла в метаниях по неудобному спальному мешку, беспрестанно ворочаясь, ежась от холода и не смыкая глаз. Впервые за долгое время Фрида решила ночевать одна, в своей крохотной палатке, зная, что не уснет и что может разбудить соседок своим шорохом, тем самым привлекая к себе лишнее внимания, которого и так было больше, чем положено. Ближе к рассвету она все же пожалела о своем выборе: возможно, тихое сопение солдат успокоило бы ее, да и в большом шатре, нагретом дыханием десятка человек, было бы много теплее. Кроме того, за минувший день женщина была полностью опустошена, и теперь присутствие кого-либо не казалось таким неуместным. Впрочем, добровольно обрекшись на одиночество, Фрида, смирившись с бессонницей, старалась просто наслаждаться звенящей тишиной, пока трава не задребезжала свежим блеском дуэта первых тоненьких лучей солнечного света и выступивших капелек росы. Выбравшись из палатки, женщина принялась глубоко дышать и потягиваться, подставляясь под струйки утреннего ветерка. Приметив одно дерево, она решила забраться повыше и запечатлеть миролюбивую картину спящего лагеря в памяти. Однако получать удовольствие от гармоничной красоты рассвета с высоты толстой дубовой ветки ей пришлось недолго. Заслышав топот ног, Фрида, очнувшись от внезапно накатившей полудремы, ленилась открыть глаза. Не надо видеть, чтобы знать, кто мог прийти по ее душу. — Уже на ногах? Ну, даешь! — А сам? — хмыкнула она в ответ, обнаружив Майлса в совершенно приподнятом настроении и, очевидно, жаждущим ее внимания. — Ты вообще ложился? — Не спрашивай о том, о чем знать на самом деле не хочешь, — усмехаясь, отмахнулся от нее мужчина. — По правде сказать, я был очень удивлен, не застав тебя в общей палатке. — Решила сменить обстановку, — Фрида ловко спрыгнула с ветки и, заправив волосы за уши, подошла к подручному. — Все готово? — Конечно. Требуется лишь твое присутствие, чтобы как следует спровадить их обратно к Винцу. — Тогда не будем заставлять их ждать. На пропускном пункте ожидаемо присутствовала небольшая активность в лице полусонных солдат обоих штабов. Слоняясь из стороны в сторону, они занимали руки повторным затягиванием узлов на повозках, натягиванием на них полотен и проверкой лошадиного снаряжения. Раннера они застали нервно мнущегося у своей гнедой кобылы. Легко было догадаться, что ему не терпелось поскорее убраться из центрального штаба, где все ему казалось слишком сложным и страшным. Под крылом у генерала Винца ему, видно, спится спокойнее. — Отряд, стройся! Равнение на командующую Райот! — Будем рады однажды снова видеть тебя с нами, солдат Раннер. Хорошей дороги и наилучшие пожелания генералу Винцу. — Так точно! Благодарю! — вытянулся тот, а затем, заерзав, как бы в сомнении, набрался духу и проговорил: — Позвольте… позвольте пожать вам руку, командующая Райот. На удачу. — Почту за честь, — улыбнулась та, после чего, вдруг став серьезнее, спросила: — Скажите, Раннер, вы верите в нашу победу? — Все, во что я верю, это в вас. Вереница уже превращалась в едва различимые точки, когда Фрида отвлеклась от проводов и посмотрела на мужчину подле себя. Майлс стоял на ногах показательно твердо, но слегка сгорбленные плечи выдавали тщательно скрываемое измождение. Она, разумеется, знала, что он ни за что не расскажет ей о том, как ему плохо. Но если ничего не предпринять, он больше не сможет оставаться ей опорой. — Пока есть возможность, иди в мою палатку и поспи. — У нас много дел. Я в порядке. — Дел немного, я справлюсь без тебя. Это приказ. И я знаю, что ты ничего толком не поел с тех пор, как мы вернулись с задания. Вперед. Ему ничего не оставалось, кроме как молча следовать прозвучавшим указаниям. Сухо кивнув, он в итоге позволил себе немного расслабиться и вальяжной походкой зашагал туда, где наконец-то сможет отдохнуть. Убедившись в том, что мужчина движется в правильном направлении, Фрида, выдохнув, отправилась выполнять свой долг. Оседлав лошадь, она в первую очередь объехала периметр лагеря, посетив все наблюдательные посты и убедившись, что никаких происшествий во время ночного дозора не случалось, затем заглянула в палатки раненых, на кухню и далее по списку. Было довольно непривычно заниматься всем без Майлса за спиной, однако сегодня она несомненно испытывала по этому поводу своего рода облегчение. В последнее время они слишком сильно, можно даже сказать назойливо беспокоились друг о друге, так что временное расставание пойдет всем только на пользу. Фрида была более чем уверена, что, будь друг с ней, сейчас он бы непременно докучал ей разговорами о том, что ей не следует сомневаться в своих решениях и не изводить себя бессмысленными страхами. Однако, после вчерашних встреч с Батресом и Праймом, намерения взять себя в руки существенно прибавилось. Лишь бы не проходить через нечто подобное когда-либо еще. Когда основной лист обязанностей был с честью закрыт, Фрида подвела лошадь к небольшой лужайке возле оружейной палатки, привязала к столбу и вошла внутрь. Внутри несколько солдат готовили ружья к вылазке, завидев ее, дружелюбно улыбались и немедленно возвращались к своим обязанностям. Первое время женщина нерешительно стояла у входа, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдала за процессом, но терпения хватило от силы минут на десять, после чего она подошла к столу, на котором чистились детали, и сама взялась за инструменты. — Командующая, в этом нет никакой необходимости, мы успеваем со всем закончить сами! — поспешил заверить ее солдат, руководивший подготовкой, на что она лишь небрежно отмахнулась. — Я желаю лично все проверить, — заявила она, однако, почувствовав, что ее слова прозвучали слишком недоверчиво по отношению к труду подчиненных, улыбнувшись, мягко добавила: — Просто на всякий случай. Можно? Солдаты рассеянно засмеялись и, не отрываясь от работы, завели с ней отвлеченную беседу о характеристиках новейших огнестрелок, раздобытых накануне. Выбранная тема была интересна всем присутствующим, так что обстановка мигом разрядилась, и заниматься делом было гораздо увлекательнее. Впрочем, вскоре Фрида прекратила активное участвуя в разговоре, ограничиваясь кивками и согласным мычанием время от времени, сосредоточив все внимание на чистке и сборке. Подобная скрупулезность, конечно, выматывала, лицо покрылось потом, который она час от часу утирала руками, тем самым пачкая его, но обращать на это внимание, естественно, даже не собиралась. Когда от напряжения заболели запястья, женщина стала полировать стволы интенсивнее, будто бы наказывая себя за собственную слабость. Постепенно солдаты стали расходиться, чтобы привести себя в порядок и позавтракать, и в конце концов единственным, кто с ней остался, был руководитель, который, очевидно, свою работу давно окончил, однако покинуть командующую не смел, а потому стал возиться с ружьями по новой. Более того, он, казалось, чувствовал, что ей не хватает тишины, так что и с болтовней лезть не стал. — Напомни свое имя, солдат, — попросила она дружелюбно, не подымая головы. — Браун, госпожа главнокомандующая. Второй отряд под началом капитана Онора. — Хорошая работа, солдат Браун. Можешь идти. — Но… — Командующая Райот? — неожиданно раздался приглушенный голос, после чего в палатку вошел Батрес в сопровождении нескольких своей людей. Завидев прибывших, паренек воздержался от дальнейших возражений. — Спасибо за помощь, — проговорила женщина, обращаясь к притихшему Брауну. — Будь добр, прежде, чем я тебя отпущу, окажи последнюю услугу и отнеси еды солдату Онору. Он отдыхает в моей палатке на холме. Сделаешь? — Так точно! Он вежливо попрощался и удалился. Проводив его снисходительных смешком, Марбел извлек из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок и протянул его Фриде. — Время пришло. Каждый записавшийся уже ждет вашего приказа приступать к вооружению. Не стоит тянуть, ребятки настроены решительно. Не хотелось бы, чтобы запал остыл. Выхватив листок, она быстро просмотрела фамилии и, на секунду задержавшись на одной из них, спрятала список за пазуху. — Оружие полностью готово. Зови их. Один за одним солдаты подходили к ней и брали снаряжение, каждому она улыбалась и пожимала руки, иногда хлопала по плечам и спинам, слушала слова о грядущих переменах и успехах, с которыми они вернутся совсем скоро. Батрес устроился неподалеку и оттуда обозревал вереницу из своих воспитанников, собравшись по традиции последним получать, что положено. Когда в очереди показался Роджер, он милостиво отвел взгляд, отвлекшись на нечто стороннее. С приближением Прайма Фрида притихла, самому Прайму не сказала ни слова, и тот ушел, наверное, быстрее положенного, забыв даже отдать ей часть, за что получил насмешливые свистки от товарищей по отряду. Когда с этой частью подготовки было покончено, солдаты высыпали на улицу и дружной толпой зашагали в сторону пропускного пункта. Фрида шла бок о бок с Марбелом, который миролюбиво вертел головой, с наслаждением щурясь от мягких солнечных лучей, падавших на его лицо. И действительно, день обещал быть прелестным, однако это обстоятельство женщину нисколько не трогало. Оставаясь безразличной ко всему снаружи, с каждым шагом она ощущала внутри неуклонно нарастающую тяжесть. Она и Батрес остановились чуть поодаль от места сбора. — Тебе нужно быть со своим отрядом, — сказала Фрида, и Марбел, ничего не сказав в ответ, просто подмигнул ей и подошел к ближайшей группке солдат. Со своего места она наблюдала за всеми сразу и за каждым по отдельности. Видела стрекочущее воодушевление и задор, впитывала доносящиеся со всех сторон хохот и отрывки фраз. И чем внимательнее вглядывалась в их радостные, светящиеся желанием лица, тем больше думала, что эти ребята не готовы к тому, что может ждать их у реки, пускай и вероятность такого расклада была довольно мала. На фоне общего подъема Фрида снова пришла в упадок. — Командующая! — она дернулась, когда откуда ни возьмись перед ней выросла фигура Брауна, красного от бега. — Мне жаль, но солдата Онора не было там, где вы указали, впрочем, как и в других палатках, предназначенных для сна. Прикажете продолжить поиск? — Благодарю, не стоит, — с некоторым сожалением отозвалась женщина, бесцельно глядя через плечо. — Уверена, он наверняка играет в шахматы с генералом Райотом в его покоях… Ее взгляд зацепился за фигуры двух молодых людей в метрах пяти поодаль. Линда, не прекращая лучезарно улыбаться, держала ладони на груди Роджера, гладила его по волосам, а тот, довольный ее лаской, попытался продемонстрировать свое умение держать оружие, но, неловко оступившись, едва не выронил его из рук. Сердце Фриды сжалось. «Ступай и принеси мне снаряжение», — вымолвила она. Браун тотчас же ринулся исполнять новый приказ. А она продолжала смотреть, как Прайм, рассеянно смеясь, пытается скрыть за показным веселием настоящую панику. И он, и Фрида точно знали, что так оступился Роджер далеко не в первый и не в последний раз. Браун управился с поручением всего за несколько минут и стал помогать командующей закрепить все застежки на жилете. Закинув ружье на плечо, она благодарно скользнула рукой по плечу солдата. — Прости уж, сначала отпустила, а потом загоняла. — Не стоит, это честь для меня, главнокомандующая. Под тяжестью полного комплекта снаряжения Фрида вмиг почувствовала себя спокойнее. Выдохнув, она решительно направилась на подмостки, откуда ей полагалось провожать отряд. Перед ней расступались, и когда она заняла свое место, не пришлось произносить ни звука, чтобы привлечь внимание. Ее по-настоящему боевой вид, оказавшийся для всех полнейшей неожиданностью, сделал всю работу. Ведь о том, что к походу присоединяется командующая, речи никогда не шло, так как все были убеждены, что старик Батрес лично об этом позаботился. С подмостков ее речь тем утром звучала необычайно точно, свежо и громко. Она говорила четко и кратко, но так, чтобы всеобщее замешательство исчезло, и на смену ему пришел настоящий боевой дух. Она видела, как зло на нее смотрел снизу Роджер, но ей больше не было никакого дела до его мнения по этому вопросу, ибо это ее решение, а решение это носит приказной характер, и данное обстоятельство только радовало ее и одновременно распаляло ее настрой. Отряд взревел, и как только она собралась официально объявить о своем намерении присоединиться к походу, на площадку вбежал запыхавшийся Майлс и сказал так, чтобы было слышно ей одной: — Ты никуда не идешь. — Какого черты ты вытворяешь? — взвилась Фрида, но тот не дал ей и шанса, чтобы возразить. — По решению штаба руководитель второго отряда в моем лице в качестве участника вчерашних событий на реке Сепрейт присоединяется к шестому отряду в качестве поддержки, — уверенно провозгласил мужчина, после чего вновь повернулся к Фриде, одними губами прошептав ей всего несколько слов, от которых ее мгновенно бросило в леденящий холод. — Он никогда бы тебя за это не простил. Под одобрительный гул солдат он остановился прямо перед ней. Женщина, чувствуя себя полностью раздавленной и окончательно загнанной в тупик, принялась дрожащими пальцами расстегивать снаряжение и надевать его на Майлса. Но даже тут он перетягивал работу на себя, так как ее попытки закрепить ремни выглядели неважно и лишь мешали Онору завершить подготовительный этап. Когда в завершение она наконец вручила ему ружье, он по-мальчишески улыбнулся и слегка наклонил голову вперед. — Вчера ты публично отказалась от участия в операции перед лицами командования. Нельзя допустить скандал на этой почве, будут проблемы с отчетностью, это сложно. Но я знаю, что толкает тебя нарушить слово, так что позволь мне и в этот раз позаботиться обо всем, ладно? — Ты все еще не восстановился. Где ты был, когда подавали завтрак? — выдавила Фрида, поджимая губы. — Я был у реки, паникерша. Не волнуйся, того времени на сон, что ты мне дала сегодня, вполне достаточно, чтобы оказаться в состоянии сходить в патруль. Ну, пойдем. Все уже заждались. В последний раз напоследок обняв Батреса и Майлса, она с трудом выпустила их из кольца рук, а после просто ушла оттуда, будучи не в силах продолжать лицезреть, как они вдвоем отправляются исправлять наделанные ею ошибки. С их отбытием в лагере воцарилась совсем не свойственная этому месту, пугающая тишина. Крепко вцепившись в металлический разнос с двумя плошками каши и кружками чая, Фрида тенью проскользнула в здание штаба и опустила свою ношу на ближайший свободный стол. — Чего крадешься? Я уже давно ждал тебя здесь. Она молча подхватила разнос и переставила его на столик у кресла генерала Райота, после чего зажгла одну-единственную свечу в подсвечнике и присела на стул напротив. Каждый взял себе по плошке и без лишних церемоний принялся за еду. Когда посуда опустела, Грейвелл достал шахматную доску и принялся расставлять фигуры по местам. — Знаешь, Марбел заходил ко мне на партию прежде, чем уйти. И победил же, негодник. — Это по-твоему что-то значит? — глухо отозвалась Фрида, рассматривая ферзя. — А что это должно значить? Игра есть игра, выигрыш в ней, впрочем, как и проигрыш, — явление переменчивое и разовое. Нет здесь значения, и быть никакого не может. Просто данность, факт. Так и знай. Ходи. Партию Фрида проиграла. — Еще раз, — требовательно распорядился Грейвелл. Он заставлял играть ее снова и снова, провоцировал на ошибки, чаще обыгрывал, но пару раз все-таки уступал. Впрочем, вне зависимости от исхода, он продолжал настаивать на игре, не реагируя на упреки Фриды о том, что у нее есть обязанности. «Результат не важен, игра продолжается», — повторял генерал время от времени, заново расставляя пешки, пока однажды она просто не опустила руки и без всяких споров делала, что ей велели. Так могло продолжаться бесконечно, пока в один момент в дверь не постучали, и в комнату вошел солдат с подносом. — Это что, уже обед? — поразилась Фрида, осознав, что за давлением игры совершенно потеряла счет времени. — Никак нет, командующая, — растерялся юноша, испугавшись, что ненароком нарушил приказ. — Обед было велено не подавать. Ужин. — Ужин?! Доска с грохотом упала на пол, рассыпались фигуры. Фрида выбежала из штаба и с ужасом обнаружила над головой сумеречное небо с первыми искрами закатного пламени. «Не может быть!» — прошептала она и тут же ринулась к оружейной палатке, где по-прежнему нес дежурство порядком уставший за день Браун. — Немедленно собери свой отряд и выдвигайся с ними к реке. Я пойду вперед, — приказала она, едва не перейдя на крик, попутно хватая первое попавшееся под руку вооружение и цепляя его на себя. Покинув палатку, женщина устремилась прямиком к конюшне, молясь, чтобы хотя бы одна лошадь уже была в упряжке. Обнаружив, как один из солдат заводит как раз такую в стойло, она взяла ее за поводья и вывела обратно. — Фрида! — окликнули ее внезапно робким возгласом. И не составило никакого труда признать его источником заметно присмиревшую за эти полдня Линду Прайм. — Видишь ли, — осторожно начала она, — я спала и не слышала, как вернулся Роджер. Где мне найти их отряд? Вместо ответа Фрида, кусая губы, запрыгнула в седло и резко дернула поводьями. Лошадь встала на дыбы, и Линда, схватившись за живот, в страхе вскрикнула и отступила на несколько шагов назад. — Отправляйся в штаб к генералу и проследи, чтобы он поел. И не смей покидать его, пока я не вернусь. Слезы, катившиеся из глаз, Фрида, птицей мчась к реке, списывала на свистящий ветер, перекрикивающий своими бешенными завываниями гул тяжелых копыт. Не зря ей было так неспокойно. Что-то произошло.