Зигзаг навылет

Его повело еще в машине: от коньяка, от расслабляющего тепла после пронизывающей до костей прогулки, от полунасильственной-полубезвольной близости с Костей и его скупого касания, от ноты сандалового дерева в чудовищном советском парфюме. Он был готов — почти сразу, намного раньше Кости, прямо в машине — и злился, презирал себя за скотство, за постыдную дрожь нетерпения, за коктейль из страха и жажды, текущий по венам. — Мне надо в душ, — непонятно зачем сказал он в дверях, тут же понадеявшись, что Костя проигнорирует его слова и возьмет так: когда Костю это смущало? В душ не хотелось, хотелось освободиться от всех тряпок — Эрих все еще был завернут в клетчатое покрывало — прямо в холле и... У него кружилась голова. Но Костя равнодушно указал направление к ванной комнате, велев только не запирать дверь. — Принесу тебе полотенце, — усмехнулся он на его вопросительно-ждущий взгляд, отчего стало только хуже. Эрих сделал струю погорячее и забрался в ванну, не задернув шторку. Взял в руки мыло — овальное, с тонким женским ароматом — и механически, привычно намылил себя. Поискал глазами опасную бритву или станок с лезвиями, но не нашел — видимо, где-то в шкафчике под раковиной хранилась бесполезная сейчас электрическая. Ладно, решил он, сойдет и так. Сполоснувшись, он дождался, когда грязная пена полностью исчезнет в отверстии слива, и протер запотевшее зеркало. На стеклянной полочке лежал небольшой, еще не вскрытый тюбик. Эрих скрутил колпачок, проткнул штырьком жестяную заглушку, выдавил скользкую жижу на ладонь; потом поставил ногу на бортик, нагнулся и давнишним, но отнюдь не забытым движением втолкнул пальцы внутрь. Тело недвусмысленно среагировало, и Эрих стиснул зубы, чтобы не застонать, немного подождал, пока привыкнет, и снова двинул кистью. Еще раз. И еще. Костя с полотенцем все не шел. Когда с подготовкой было закончено, Эрих сделал струю горячей воды больше. Пар клубами заволок узкую ванную комнату. Зеркало снова запотело. Влажный воздух стал тяжелым на вдох. Эрих выкрутил кран до упора, так что едва мог терпеть, но этого казалось мало: хотелось, чтобы кожу шпарило еще круче. Он стоял под душем, сжав кулаки, и дышал поверхностно и часто. Сильным напором хлестало по плечам, спине и лицу. Брызги летели далеко за пределы бортика, разбивались о пол, стекали по двери. Эрих медленно уменьшил поток холодной воды и от боли скрипнул зубами. Дверь приоткрылась. Затем резко распахнулась, стукнувшись ручкой о стену. — Scheiße! — выругался Костя: это было единственное слово, которое он произносил не то чтобы с акцентом, слабый акцент в его речи угадывался всегда, но с какой-то совершенно чуждой немецкому русской матерной интонацией. — Ты решил обвариться? Он протянул руку к смесителю и, зашипев, отдернул, но тут же сунул под воду снова, чтобы накрепко завернуть горячий кран. На несколько долгих секунд, может быть, на полминуты, пока Костя не перекрыл воду совсем, Эриха обдавало ледяной струей, которая после кипятка казалась обжигающей и вышибала дыхание, как нашатырь. Он ждал удара — оплеухи или подзатыльника, в гневе Костя был несдержан и тяжел на руку, но тот подобрал упавшее полотенце и спокойно обернул в него Эриха, как ребенка. Промокнул горящие жаром плечи. — Да что с тобой вообще? Эрих стоял перед ним на возвышении, Костя придерживал его двумя руками по бокам и смотрел очень внимательно, как будто всерьез ждал ответа. — Почему так долго? — спросил Эрих. — Не мог найти чертово полотенце, — не отводя глаз, сказал Костя, но Эрих был уверен, что тот все понял правильно. Он обнял Костю — сначала осторожно пропустил руки к его затылку, потом сплел пальцы. Костя не отстранился и не возражал, и Эрих наклонился ближе, оперся, почти лег на его плечи, коснулся щекой волос. — Почему тебя так долго не было? Костя выдохнул, притянул его к себе; нагнувшись, подхватил под коленями и перенес через бортик ванны. Эрих цепко обнимал его за шею. Продолжая держать Эриха на весу, Костя тяжело перешагнул порог в коридор, выбрался наружу и только там поставил на пол. — Пойдем в спальню. Давай. Я помогу. Голос у него был хриплым. Эрих помотал головой. — Здесь. Пожалуйста. Он прижал Костю спиной к стене своим телом. Поцеловал в уголок глаза у виска, в щеку, в рот, в ямку у мочки уха, в шею... Судорожно вытаскивая из петель мелкие пуговицы полосатой рубашки, оторвал две или три, и они, отлетев, со слабым стуком поскакали по полу, пока Эрих, отогнув ворот, засосал кожу над ключицей. Костя молча позволял делать с собой все. Эрих выпростал майку из-за пояса его брюк, непослушными пальцами расстегнул ремень, размотал с себя полотенце, кинул под ноги и опустился на колени. Костя приспустил резинку трусов и высвободил для него туго налившийся ствол — обвел головкой раскрытые губы Эриха, тронул кончик высунутого языка, стирая о него выступившую прозрачную каплю, проехался, легко касаясь, до корня и обратно, на втором заходе несильно толкнулся в гортань. Эрих замер, не шевелясь, держал корпус, дышал носом и только приобнимал член влажным ртом на входе и выходе. Он справился с рефлексом, и, когда головка вошла в горло, не издал ни звука, а когда шестой или седьмой толчок заставил его покачнуться, поймал вторую руку Кости и положил себе на затылок для удобства. Костя пропустил его волосы между пальцами и крепко зажал в кулаке. Он никогда не был тороплив в сексе — Эрих вспомнил, как ценил в нем эту странную для русского холодную обстоятельность, — поэтому неспешно насаживал его на себя раз за разом и вновь отводил его голову назад, почти не наращивая темпа, — так долго, что тело начало цепенеть от напряжения и ищущей выхода похоти. Эрих не прикасался к себе, хотя ему хватило бы и нескольких рывков, — не хотел опережать события, однако контролировать себя становилось все сложнее. Он смотрел вверх, на Костю, не отрываясь, но глаза обильно слезились, ресницы слиплись от соленой влаги, и картинка плыла и качалась. Слюна вытекала изо рта и размазывалась по губам и подбородку. Мышцы бедер дрожали, икры покалывало. Эрих обнял Костю за ноги, чтобы не свалиться. Железной хваткой и беспощадной размеренностью движений Костя был похож на машину, в какой-то момент Эрих сам не заметил, как стал скулить — истомленно и жалко, по-собачьи. Он точно знал, что потом ему обязательно станет мерзко даже от тени воспоминания об этом, но в данный момент Эриху было наплевать на всю свою оставшуюся жизнь, так что, если бы ему сию минуту предложили исполнить любое желание, он загадал бы, чтобы происходящее не заканчивалось никогда. Костя вытащил член из его рта и больше не заправил обратно. Не дождавшись, Эрих потянулся к нему сам, но Костя решительно оттянул его за волосы и легонько хлопнул ладонью по щеке, приводя в чувство. Эрих моргнул, смахивая слезу, потерял равновесие, схватился за Костино предплечье и осел на пятки. Тягучая нить слюны со смазкой все еще соединяла его натертую, распухшую нижнюю губу с головкой чужого ствола. — Я... — он пошевелил челюстями, как выброшенная на берег рыба: суставы онемели. — Не помню слово... Kurwa — это по-русски? — По-польски. — Всегда путаю, — усмехнулся Эрих. — А как тогда по-русски? Костя нагнулся к нему, заглядывая в лицо. — Никак, — отрезал он. — Мне все это нравится, — честно признался ему Эрих. — Очень. Скажи, что для меня есть другое название. Костя разглядывал его так серьезно, словно он изрек что-то важное. Без улыбки или скрытой усмешки он становился не похожим на себя, черты обретали нехарактерную для них твердость, каменели. Это могло бы показаться забавным при торчащем из расстегнутых штанов члене в полной боеготовности — у кого угодно, только не у Кости. К переменам его настроения Эрих привык относиться с опаской. Костя облизал губы — они были искусаны. Он странно: слишком ровно и глубоко, как спящий, дышал, а кончики пальцев у него подрагивали. Эрих безотчетно протянул руку и коснулся его щеки. Каменная маска на мгновение пошла рябью, в глазах Кости мелькнуло что-то беззащитное и опаляюще злое. Он заставил Эриха подняться и развернул лицом к стене. Эрих уперся в нее ладонями с растопыренной пятерней и широко расставил ноги. Костя склонился к его уху и с непонятным выражением произнес: — Меня все это сводит с ума.