Зигзаг навылет

Это был не отель. Это было то, что Аннеке называла "апартамент", — съемная меблированная квартира в небольшом доме недалеко от центра. Со вкусом обставленная, не без претензии на уют, не настолько обезличенная, как гостиничный номер, но все же выхолощенная и лишенная черт индивидуальности. Именно в таких обитают ослепительно улыбчивые семьи из рекламных роликов: мать, отец и белокурые девочка с мальчиком. Собака — опционально. Обездвиженный и обессиленный, Эрих пытался зацепиться взглядом хоть за какой-нибудь изъян в побелке идеально ровного потолка. Каждая клетка его тела счастливо и до отвращения благодарно пела, самое мелкое сокращение мышц, будь то глотание или движение ресниц, отзывалось удовольствием; мощный оргазм, как гром в горах, замолкнув, продолжал эхом отдаваться внутри. — Как... — начал он и запнулся: вибрация связок тоже была физически приятной, — как твое начальство смотрит на то, что ты со мной делаешь? — Со сдержанной брезгливостью, — отозвался Костя. Остывая, Эрих начинал приходить в себя, эйфория свободного падения отступала, стены чернильной дыры сжимались все уже. — И она перестанет быть сдержанной... — Когда то, что я с тобой делаю, перестанет быть нужным. Эрих перекатился набок, спиной к нему. Костя так и не убрал руку из-под его головы, и тугой бицепс удобно лег под щеку. Поддавшись нежеланному порыву, Эрих потянулся вперед и поцеловал его в сгиб локтя. Кожа там была тонкой и шероховатой. Эрих вяло пообещал себе, что на этом все и он больше не будет, но хорошо понимал, что сам себе врет. — Я не считаюсь благонадежным и скорее всего не буду считаться никогда. Формально проверка давно закончена — успешно, меня даже официально поздравили, заверили, что все плохое позади и теперь я полноправный гражданин свободной страны. Что для меня наконец-то наступит новая жизнь, но... — он замолчал. — Но что?.. Не наступила? Эриху почудилась в голосе Кости тонкая нота насмешки или даже злорадства — он обернулся, но ни во взгляде Кости, ни в изгибе его губ уловить ее не смог. Глупая, бессмысленная и оттого еще более острая обида на него снова кольнула сердце. Мог бы спросить хоть сейчас, спустя два долгих года, пусть из одной только вежливости, для вида, но мог бы узнать, что ему стоило: как Эрих справлялся тут — один, брошенный без помощи и поддержки, потерянный и надломленный, в чужом, неласковом месте; как прошел сквозь все. Бесконечные, часами беседы, плавно перетекающие одна в другую, смена камеры на кабинеты и обратно, казенные номера гостиниц — и по новой перекрестные допросы, монотонные выяснения второстепенных деталей с неясной целью; выбитая из-под ног почва, неуверенность, страхи, ответы невпопад, очные ставки с неизвестными людьми. Вопросы, вопросы, вопросы... Как Эрих выдержал этот экзамен, кому-нибудь интересно? Может быть, он все сделал правильно, и тогда он молодец. Но где его поощрение? Может быть, он все испортил и выдал себя, но что должно было ему об этом сказать? И даже если так — он выдал лишь себя и никого больше. Это хорошо? Этого недостаточно? Это само собой разумелось? Это неважно? Что он должен был думать? Наверно, что все гораздо проще: до него никому нет никакого дела. Он признан бесполезным изначально, и его просто оставили на произвол судьбы. Он поднялся на постели и сел, скрестив ноги. — Реально мне не доверяет здесь никто: ни служба безопасности, ни попечительский совет; меня почти избегают и в лаборатории, и среди профессуры. Я полгода жду преподавательского места — безрезультатно, мне улыбаются, меня кормят обещаниями, но перспективы не видно. Я не могу получить разрешение на собственное исследование по миллиарду разных причин — высказанных очень вежливо и приветливо, но сомневаюсь, что в нем кто-либо вообще заинтересован, — Эрих сделал паузу, прежде чем продолжить то, ради чего начинал. — То, что ты делаешь со мной, не принесет никакой пользы. Не думаю, что когда-нибудь смогу вам пригодиться. Эрих прислушался к себе. Он должен был испытывать что-то похожее на угрызения совести, ощущать неправильность своего поведения, в конце концов, оно объективно было бесславным и позорным, с какой точки зрения ни посмотри. Стоило называть вещи своими именами: Эрих был предателем и перебежчиком. Это не могло не вызывать в нем хоть каких-то эмоций — но почему-то не вызывало. Он мог произносить те слова, что произнес, с оттенком облегчения и жаждой избавиться от постыдного бремени, снять камень с души. Но произносил их едва ли не с сожалением. Это нравственное онемение почти пугало. Навсегда ли он моральный инвалид, или однажды все совершенное навалится и раздавит его неподъемной тяжестью? Его внутренний детектор, датчик добра и зла был безнадежно поврежден, когда это произошло, Эрих не знал — и не чувствовал ничего. Костя улыбнулся. — И не надо, — сказал он, словно отвечая на эти мысли, и вопреки здравому смыслу Эриха передернуло. — Думать о нас, — пояснил Костя. — Этого от тебя не требуется. Он все еще был в майке и рубашке — распахнутые полы ее помялись, правый рукав, намоченный под душем, был завернут до плеча, левый с расстегнутой манжетой болтался, прикрывая часы на запястье. Из его одежды только брюки валялись на полу. Рубашка и пиджак Эриха висели, аккуратно расправленные, на дверце шкафа, и Эрих совершенно не помнил, когда Костя это сделать успел. — Думай о благе человечества — из этого выйдет больше толка. Он смотрел на Эриха из-под полуопущенных ресниц и в расслабленной истоме был обескураживающе, до горечи красив. Его новый, совсем иной, чем прежде, взгляд так не вязался с недавним огнем, что Эриху на секунду показалось, что ничего и не было, что ему все приснилось, что объятья, и поцелуи, и слова, и нежность, и... — только плод его воображения. Но тело было тем же самым, и губы припухли, и голос осип, и метка над ключицей темнела там, где Эрих ее оставил. Который из двух людей, живущих в этом теле, был настоящим: тот, кто рядом с Эрихом становился горячей лавой, или тот, кто смотрел на него сейчас холодно, взглядом безучастно ощупывающим и пустым? Эрих не знал и в будущем не узнает. Скорее всего ни тот ни другой, если настоящий вообще существовал в природе, а не являлся чередой сменных масок, прикрывающих пустоту. Плохо было другое. То, что это не имело ровным счетом никакого значения. Глядя на Костю, Эрих с тоской подумал, что никогда не станет от него окончательно свободен. — Не умею отличать, к чему из сказанного ты относишься всерьез, а над чем глумишься. Мысли о благе человечества и я — это такая издевка? — Почему же издевка? — удивился Костя. — Я убийственно серьезен всегда, даже если глумлюсь. Особенно — если. Но над этим не стал бы смеяться. То, что ты делаешь, двигает прогресс вперед, меняет мир, и в конечном итоге облегчает жизнь людей. Пусть ненамного, пусть не так быстро, как хотелось бы, но она становится лучше. Если бы я был способен на что-то подобное, то был бы счастлив. Это единственное, что придает жизни смысл. Разве не так? Эрих вгляделся в его лицо и не заметил подвоха, что, впрочем, ничего не меняло. Костя искренне мог верить в то, о чем говорил, заботы о счастье абстрактного человечества никогда не мешали ни казенному равнодушию, ни запредельной жестокости по отношению к конкретным его представителям. Эрих задавил внутри смешок: показалось забавным, что Костя штатно сломал ему жизнь ради всеобщего процветания. Костя приподнял бровь. — Для меня — нет, — покачал Эрих головой. — Я не верю в прогресс. И не считаю человечество в массе заслуживающим каких бы то ни было благ. Я никогда не смотрел на свою работу с точки зрения облагодетельствования людей. А трачу все время на исследования, потому что это единственное, что меня хоть как-то занимает. Костя наклонил голову и, оценивающе прищурившись, разглядывал Эриха с полминуты, словно что-то прикидывал. А потом угол его рта дрогнул в усмешке. — Единственное? Стеклянная ампула с тонкими стенками лопнула у солнечного сплетения, и вязкая, приторно-сладкая отрава растеклась в животе. — До недавнего времени, — сказал Эрих.