Зигзаг навылет

В темноте Эрих почти не видел Костиного лица. Пасмурная дымка загустела и незаметно перетекла в ранние сумерки. До полуночи еще оставалось время, но длинное окно в пол, прикрытое плотной портьерой, едва пропускало свет, и все в комнате выглядело пепельно-серым. По карнизу и крыше с прежней частотой барабанил дождь. — Они подозревают меня в связях со Штази и копали в этом направлении, — сказал Эрих. — Мой дом наверняка нашпигован жучками. Как ты собирался ко мне ехать? — Я и не собирался, — беззаботно улыбнулся Костя. Эрих любил его улыбку и не любил его смех. — Ты тоже под наблюдением. Когда я не вернусь ночевать, никто, конечно, не свяжет это с твоим отсутствием в гостинице. И с нашим разговором на приеме. И никому не покажется странным, что советская делегация отправилась на подписание соглашений без представителя Торгово-промышленной палаты. Костя рассмеялся. — Бумаги подписывают пиджаки из министерства. Кто я, по-твоему, такой? Моя часть работы — выставочная — закончена. Я расслабился, как типичный русский перебрал на фуршете, и меня отправили с глаз долой, чтобы не позорил страну, — сказал он. — Не говори, что сомневаешься в моей способности избавляться от наружки. А об этой квартире пока не знает никто. Твое желание прогуляться сломало изначальные планы, и я перестраховался. — Ты понимаешь, о чем я, — упрямо продолжал Эрих. Костя наклонил голову и выжидающе прищурился. — Я почти бесполезен как агент: низкий уровень информированности, минимальная социализация, никаких важных контактов. А главное — неустойчивая психика и личная зависимость как основа вербовки, что тянет за собой нестабильность и слабую контролируемость... Я не ценен сам по себе. Иначе ты не был бы так небрежен. Моя задача — отвлечь внимание от кого-то более важного, верно? Тогда все укладывается. Костя приподнялся и слегка подался вперед, чтобы в наступившей полутьме вглядеться в Эриха. Где-то на дне Костиных глаз вспыхнула и погасла веселая искра, в лице мелькнуло что-то дурашливое, похожее одновременно на недоверие и на детский восторг — из того "внешнего", для всеобщего употребления, образа. — Ошибка умных людей в том, что они меряют других по себе и видят хитроумные комбинации там, где их нет. Мир вокруг устроен намного примитивнее и проще, в чем и заключается основная сложность, если хочешь его изменить. Бауэр действительно просто кретин, работа при университете — удел никчемных бездарей. А что касается твоей агентурной ценности, то... Вилли Брандт или Герхард Вессель стали бы, конечно, более значимым уловом, но я не замахиваюсь так высоко. И ты — моя удача. Может быть, — сделал паузу Костя, маска Петрушки исчезла с его лица так же быстро, как и появилась, черты его заострились и стали тоньше, опаснее, — главная удача в моей жизни. — Правда? — жадно спросил Эрих. Тяжелая рука прижимающе легла на его колено и двинулась вверх по внутренней стороне бедра. Эрих убрал с ее пути край одеяла, которым прикрывался. Ладонь лениво проползла к паху, остановилась в нескольких сантиметрах и так же неспешно вернулась обратно. Потом повторила свой путь снова. Эрих откинулся на локти, чтобы протянуть вперед и приглашающе раздвинуть ноги. Выпрямить удалось только правую, левую Костя удержал согнутой, так и не сняв руки с колена. Как бы нехотя, но очень ловко он переместился ближе. Эрих опустился ниже, а потом и вовсе лег на спину, почувствовав лопатками край постели. Шея и затылок оказались за пределами матраса, без опоры, и голову оттягивало вниз. Костя дернул его на себя, придвигая вплотную; закинул сначала одну, потом другую его ногу себе на плечи. Навалился тяжело и мощно, так что бедра Эриха почти коснулись груди, а пятки торчали к потолку. С непривычки связки болезненно натянулись, тело, сложенное пополам, ощущалось согнутой железной пластиной под прессом. Эрих вцепился в простыню. Ребра с трудом поднимались для вдоха. Сосущий, неутолимый голод просыпался снова. — Nu? — спросил Костя. — I? — Da, — задыхаясь прошептал Эрих. — Davaj. От желания становилось плохо. Вопреки ожиданию, Костя вошел не грубо, намного осторожнее, чем оба предыдущих раза, и двигался в нем мягче, но Эрих все равно в первую секунду безвольно всхлипнул и изогнулся, уходя от проникновения, так что Косте пришлось притормозить и жестко прихватить его за плечи. Введя член до упора, он застыл, выжидая чего-то одного ему известного. Эрих подался к нему, чтобы притереться вставшим членом к его коже, но влажная головка коснулась вытянутой хлопчатобумажной майки. — Не останавливайся, — выдавил Эрих. — И не думал, — отстранился и плавно качнулся вперед Костя. Но опять замер. Не в силах двинуться под ним или подмахивать, Эрих слабо поерзал. — Костя... — Не торопи, — тихо оборвал тот. — Дай... — он задумался, то ли подбирая слово, то ли решая, стоит ли его произносить, и не продолжил фразу. Сказывалась усталость от марафона — или изменилось настроение. Костя толкнулся снова — Эрих застонал — и снова: прямо и открыто глядя ему в глаза. Если это была и маска, пусть так, Эриху было все равно, он не мог отвести взгляда. Зрачки к зрачкам, затягивающие черные дыры, не прикрытые даже тонкой радужкой — сакральный вход туда, куда входить и впускать нельзя. В этом контакте было больше интимного, больше оголенного, больше запретного, непристойного и пугающего, чем во всех самых смелых экспериментах юности Эриха вместе взятых. Он чувствовал себя обнаженным, даже освежеванным и выставленным напоказ — но и сам мог дотронуться до чего-то неприкосновенного. — Назови меня по имени, — попросил он. — Пожалуйста. Мгновение Костя колебался, это было заметно. Ресницы его дрогнули, губы шевельнулись, он облизал их, набрал воздуха в легкие — и промолчал. Зато после дело пошло бодрее. Эрих отключался несколько раз в процессе — коротко, на доли секунды ныряя с головой, как в омут, в глухую тишину и безвременье, и выныривая слегка дезориентированным. В какой-то момент, ближе к пику, он потерялся совсем, потому что сдвинутая реальность возвращалась рывками, а омут кишел химерами, жил своей, фантомной, жизнью, и грань между видениями и явью стиралась. Он не понимал, замечает ли Костя, что с ним происходит, и надо ли ему сказать. Алчное тупое тело извивалось в тисках, потное и счастливое, и требовало еще, больше, а все разговоры отложить на потом. В какой-то момент Эрих уже решился, но Костя выдохнул ему в рот: — Ты мне нужен, — и у Эриха перехватило дыхание. — Я без тебя не могу. Эрих не помнил, сколько толкался в его кулак. Слепящая вспышка долгого, вымученного оргазма с последним спазмом, как с двенадцатым ударом часов, обернулась слепой обморочной темнотой. В кольце черной дыры пространство и время перестали иметь значение. Уж небо осенью дышало... Уж реже солнышко блистало... Он пытался поймать ускользающие строки, но они терялись в пустоте, разлетались на отдельные слова и звуки, не желая строиться ровным клином. — Можно я посплю, пожалуйста? — обреченно спросил Эрих. — Я буду лучше соображать и тогда смогу все вспомнить. — Конечно. Кто-то, может быть, Костя, гладил его по голове. Лесов таинственная сень... сф-ст... сп-пч... С печальным шумом обнажалась... Печальный шум хаосом роился в мозгу, путая мысли, жужжание и шепот никак не превращались в голые деревья и выцветшее русское небо. — Позовите Кос... позовите капитана Титаренко, или майора, я не помню... Пусть придет. Я к вам пишу, чего же боле... ж-ш, п-ш... в-ш, ч-ж... — Я посплю можно? Только пять минут, мне хватит. Я не могу больше писать, я ничего не вижу, буквы плывут. Я к вам пишу, чего же боле, что я могу еще сказать? — Передайте ему: я готов сотрудничать, я буду... Я к вам пишу, чего же боле... п-ш... ж-ш... что я могу еще... — Я больше не могу писать, я лучше буду говорить, можно? Позовите капитана... майора... — Я здесь, здесь. — Костя, ты капитан или майор, я путаю?.. Эрих инстинктивно потянулся к источнику тепла, прижался. Шершавые подушечки чьих-то пальцев осторожно стирали слезы с разъеденных солью и воспаленных от недосыпа век. — Забери меня отсюда, — прошептал он в шею, пахнущую одеколоном с нотой сандалового дерева. — И я сделаю все, что ты хочешь. — Куда? Странный звук, похожий на скрежет ножа по металлу, разрезал тишину. Эрих вздрогнул и открыл глаза. В комнате посветлело, рассвет был на подходе. Значит, он отключился и проспал часа три. Костя отдернул штору — за ней оказалось не высокое окно, а выход на балкон. — Куда еще? — повторил он. — Там, куда я мог бы тебя забрать, тебе вроде не очень понравилось. — Слишком много шипящих и свистящих, — серьезно сказал Эрих. Костя тоже не улыбнулся. Он взялся за ручку и дернул балконную дверь на себя. Влажный, пахнущий дождем воздух быстро заполнил комнату. Ливень кончился, но с крыши еще капало — слабо и неравномерно. — Здесь нечем дышать, у тебя кошмары. Сейчас станет получше. И ты выспишься. — Костя, — позвал его Эрих. — Костенька... Костя обернулся и медленно подошел к кровати. Сел на край, потом наклонился, навис над ним, опираясь на локоть. — Я не смогу. Я больше не вынесу этого. Костя коснулся губами его мокрых ресниц. — Ну, — утешающе произнес он. — Ну же... Все будет хорошо. Я сегодня уеду, и жизнь пойдет своим чередом: лаборатория, университет, Аннеке... Получишь место, займешься наукой, женишься. Заживешь по-бюргерски размеренно и спокойно. Как ты любишь. — И много тебе известно о том, что я чувствую? — Ну, — пожал плечами Костя, — всё, что находится в рамках моих обязанностей. — То, как сильно я тебя ненавижу, например? — поинтересовался Эрих. Костя улыбнулся. — Конечно, маленький, — он нагнулся и нежно поцеловал его в губы. — Это же моя работа.