Своя среди чужих

***

      Каждая секунда, стремительно убегающая вдаль, звучит в голове взрывом, тяжестью, невероятно громким ударом, что разбивает любую надежду на мелкие, звенящие осколки. Энакин насчитал уже десять — десять секунд, прошедших для него в прострации, в неком состоянии нереальности, когда не слышно звуков выстрелов, треска комлинка и радостных возгласов военных, что наблюдают за тяжелыми черными клубами дыма с безопасного расстояния. Закрыв глаза на все это, мужчина продолжает невидящим взглядом таращиться на страшную опаленную рану на теле ученицы, едва-едва закрывшей глаза, но все еще дышащей.       Секунды отсчитывают ее время, а он сам не знает, что делать. Прямо сейчас у него на руках умирает близкий друг, падаван, словно даже частичка его самого, связанная с ним энергией, эмоциями, чувствами и Судьбой. Джедаи, Одаренные — все они точно такие же живые, незащищенные от внезапных атак, и нет никакой разницы в том, подстрелили чувствительного или нет, ведь умрут оба. Джедаи не всесильны. Асока не всесильна. И прямо сейчас голубой лучик темнеет во мраке, а Скайуокер теряет время, теряясь в бездне паники. Страх оплетает, затягивает, перемешивает в голове все мысли, но только одна остается нетронутой, выбиваясь грохотом взрыва на фоне остальных — если Энакин даст Тано погибнуть, то в нем не останется ничего кроме тоски и вины, а в Галактике не будет ничего, ради чего хотелось бы жить. Не ради долга, не из-за Пророчества, а ради того, чтобы каждый день заглядывать в ее глаза, отражающие звезды, и видеть там искры веры и надежды. Он не знает, что делать, что предпринять, когда ученица умирает у него на руках, когда он чувствует ее, угасающую так стремительно. Он не знает, как поступить, как выиграть хоть немного времени, как удержать едва светящийся небесно-голубой лучик, который он поклялся защитить. Страх толкает на отчаянные меры, на самые сумасшедшие, нереальные мысли, но других нет, как и возможностей спасти Асоку. Было бы рядом медицинское оборудование — у тогруты были бы шансы, но кораблей поблизости Скайуокер не видел, поэтому лихорадочно пытался придумать хоть что-нибудь. И вспомнил про то, что может чувствовать ее боль, может чувствовать Тано, отдаляющуюся от него. Тогда, стоит предположить, она тоже способна на это. Никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах Энакин не делал ничего подобного, не знал, сработает ли, но осознал, что должен хотя бы попытаться.       Попытка взять себя в руки получилась неубедительной, слабой, но в голове выстроилось нечто вроде плана.       Он чувствовал, как медленно теряет силы, окунаясь в этот омут, но отчего-то не страшился этого, давая Силу той, кто в этом нуждается. Транс. Глубокий, сильный транс. Все происходящее не имело значения, осталось лишь бесконечное пространство перед глазами, и прочная нить где-то между ним и Асокой. Мысленно джедай хватается за эту нить и словно даже отрывает от себя части, позволяет его жизненным силам переходить к голубому, близкому и привычному огоньку, а тело пронизывает боль как расплата за то, что он делает и как обманывает смерть. Мысли не о том. Не важно то, что боль усиливается, для Скайуокера имеет значение лишь то, что все это работает — то, в чем он до последнего не был уверен, то, что может идти вразрез со всем, чему его учили, но то, что действительно работает.       Возможности Силы неизведанны, никто не знает полностью о том, какие двери открываются для одаренных, но кажется, что только что Скайуокер открыл для себя еще одну. Нити Силы словно укрепляются между ними когда он вырывает жизнь из себя, позволяя ученице забирать его силы и энергию, спасая ее жизнь, ведь он обещал, клялся что эта безрассудная девчонка не пострадает. Что бы там ни было, но она должна остаться впорядке. Удается почувствовать то, чего хотелось больше всего — как понемногу голубой огонек начинает гореть ярче подобно углям, на которые дует ветер. Грудная клетка поднимается и опускается чуть более ощутимо, в то время как совсем недавно было невозможно понять, дышит тогрута или нет.       Вокруг собирались клоны — те несколько, что остались на этой стороне вместе с ними, что наблюдали за тем, что происходит с их генералом, но Энакина это не волновало — пусть думают что хотят. Он просто продолжал отдавать ученице столько энергии, сколько мог дать, ровно до тех пор, пока на более-менее пригодную для посадки поверхность вместе с десятком канонерок не опустился корабль, который — слава Силе — имел в себе медицинское оборудование, даже целый небольшой отсек. Мнение окружающих — всего лишь мысли, не имеющие для Энакина никакого значения, ему нет интереса до того, кто о чем подумает, когда увидит, как он несет раненую ученицу до медицинского отсека, дроиды в котором начинают работать почти мгновенно после того, как выясняют «диагноз». Прозрачная маска на лице Тано, то и дело мутнеющая от дыхания девушки, становится показателем того, что она жива, что дышит, что Скайуокер смог помочь ей. Правда, пожертвовал своими собственными силами, но совсем не жалеет об этом. Дрожащих губ касается какая-то вымученная улыбка, мужчина вздыхает с облегчением когда дроид своим пустым, однотонным и механическим голосом выдает всего лишь несколько слов, вбитых в его память программами. Но большего не надо, а главное — Асоке смогу помочь.       Хотелось верить в то, что все нереально, что это — очередной ночной кошмар, который совсем скоро разбудит мужчину, а он вскочит с жесткой кровати в полной темноте, не понимая, что происходит. В последнее время девушка часто мелькала в подобных. Но спит, кажется, она. Вместо нее дышит аппарат, она не подает видимых признаков жизни. — Позаботьтесь о ней, — а тихая, неслышная фраза, невольно сказанная ничего не способному понять дроиду, растворяется в жужжании различных приборов, что подключены к телу девушки. Два дроида активно работают над ее раной, восстанавливая все то, что было повреждено, и не подпускают генерала ближе, вежливо — машины вообще умеют быть вежливыми? — сказав ему, что он должен покинуть отсек. Все, что остается, так это только смотреть в небольшое окошко на двери, успокаивая себя тем, что об Асоке позаботятся.       Ему запрещают улетать на Корусант вместе с Тано, долг вынуждает остаться на Джеонозисе вместе с мастером Луминарой, прибывшим и выглядящим намного лучше Оби-Ваном и войсками, направленными на то, чтобы поймать сбежавшего врага. Нет никакого смысла протестовать и пытаться отстоять свою точку зрения, поэтому Энакин просто выходит из корабля, что готовится улететь с планеты, а смотря на растворяющуюся в оранжевых облаках точку, тихо, едва слышно произносит: — Мы скоро увидимся, Шпилька.       Но война не останавливается лишь ради него одного — напуганного, растерянного, осознающего все происходящее окончательно лишь спустя приличное количество времени. Облака неведения и пустых, полностью нереалистичных фантазий рассеиваются, Энакин кое-как приходит в себя, возвращаясь в то самое настоящее, которое ждет его внутри одного из кораблей, там, где должен собраться еще один совет. То настоящее, в котором он не просто должен, а обязан оставаться, заставляя себя не думать о том, долетел ли корабль до Корусанта и все ли впорядке с Асокой.       Скайуокеру было достаточно только лишь чувствовать что-то родное где-то рядом, в сознании, что-то, сплетенное вместе с ним. Тано жива, он мог это чувствовать даже без медитаций. А дальше его пускало, дальше только пропасть.       Ожидание всегда стояло где-то в ранге трудно выполнимых задач, особенно тогда, когда нельзя понять, как долго придется ждать. Как долго придется сидеть внутри этой железной клетки, наблюдая за песчаной бурей и слушая шум, раздающийся за толстым стеклом, нервно барабаня пальцами по пустому столу. Все, что только было возможно, Энакин уже сделал в попытке занять себя, а с началом песчаной бури у них появилось достаточно времени на то, чтобы все обдумать и понять, что делать дальше. Пришедшее с Корусанта сообщение успокоило нервы, а оттуда доложили как о том, что корабли прибыли в том же составе, что и улетали с Джеонозиса, так и о том, чего джедай ждал на протяжении всего монотонного и невероятно длинного доклада — Асока жива, но, как он понял, находится без сознания и в крайне тяжелом состоянии от полученной раны. Дальше все через звуконепроницаемую стену. — Сколько нам еще торчать здесь?! — в какой-то момент не выдерживает Скайуокер, когда чувствует, как взгляд Оби-Вана сверлит в нем дыры. Кулаком ударяет по столу, отчего какие-то предметы подскакивают на секунду, а после все затихает.       В помещении вообще как-то напряженно и тихо, только комлинк в руках Кеноби временами пищит, а белое, режущее глаза освещение мигает, отчего перед глазами бегают разноцветные пятна. Кажется, тем для разговора нет впервые в жизни, настолько глубоко Энакин застрял в себе. Он не знает причины, по которой друг все еще сидит здесь, словно даже делая вид, что не понимает происходящего, хотя на деле знает о том, что случилось. Он обязан знать об этом как генерал, получающий рапорты и отчеты, знающий обо всем, что произошло на поле боя. Знает, но, наверно, боится пробудить зверя внутри Скайуокера, и так разбитого и словно гвоздями прибитого к самому дну, откуда — он уверен — в одиночку не подняться. Нет смысла впустую бросать слова в жалкой попытке поговорить, только бы не сидеть в тишине, слушая раздражающее гудение приборов и ламп.       Стена. Непробиваемая стена, которой джедай закрылся даже от лучшего друга, короткий и натянутый разговор с которым закончился обсуждением бронированных танков, которые ранее были сброшены в пропасть, и короткой жалобой на то, что Республика бросает их на произвол Судьбы, отказывая в подкреплении. Больше сказать было нечего, горло до сих пор передавливало, а вокруг — вакуум. Поглощающая все пустота и ледяной, проникающий в каждую вену, в каждый сосуд страх, ядом смешивающийся с кровью. Даже если все уже в относительной, но все же шаткой и неоднозначной норме. Асока ведь жива. Но может ли быть он сам уверен в том, что с ученицей все хорошо? Даже на одну тысячную процента — нет.       Тихий, обреченных вздох раздается напротив, когда Оби-Ван, наконец, откладывает в сторону ненавистный генералом комлинк, стук пальцев о который в тяжелой тишине слышится грохотом. Рыжебородый магистр сочувствующе смотрит на друга, как-то слишком серьезно опуская уже свободную руку на подбородок и вороша бороду. Нет, вздох получился не обреченным. Печальным. — Энакин, ты и сам знаешь, что еще как минимум пару дней, — через несколько секунд следует ответ старшего джедая, звучит так по-родительски утешающе. И в то же время поучительно. В его собственной, персональной манере, не иначе. — Мы обязаны поймать Поггла, чего бы нам это ни стоило, — всего лишь констатация и так известного Скайуокеру факта. — Но основное сражение окончено, а я — не единственный генерал здесь, так почему я не могу вернуться на Корусант? — так наивно, с надтреснутой и слабой надеждой спрашивает друга Энакин.       От него ощутимыми волнами исходит та самая грусть, которую не скрыть ни за одним, даже за самым прочным ментальным щитом, и все это колышет Силу, порождая в ней волнение. То самое, как круги на идеально гладкой воде, когда стоит камню упасть — и эти небольшие, но прекрасно заметные на голубой глади волны точно не остановятся. С чувствами тот же принцип — оно зарождается таким незаметным, но если дать этому чувству волю, то оно разобьет привычное спокойствие волнами. Энакин знал то, что бывший учитель это чувствует, но причина, почему Оби-Ван не стал открыто заявлять об этом и цитировать строки Кодекса, для младшего джедая осталась тайной, покрытой мраком. — Ничего не закончено, Энакин, — хмурит брови мужчина в ответ на заявление бывшего ученика. Только это совсем не то, что Энакин хотел бы услышать сейчас. И в чем-то, возможно, даже Оби-Вану, запертому в рамки правил, эти чувства были знакомы. И он пытается заглянуть в ставшие вдруг бесцветно-серыми и блеклыми глаза друга, отметив ненароком, что краснота вполне могла бы быть последствием слишком яркого света ламп. Пауза зависает надолго, неожиданно прерываясь той фразой, которую отчего-то Энакин ожидает услышать в последнюю очередь: — Асока в порядке, она справится. Она жива только благодаря тебе, — будто бы прочитал мысли Скайуокера, будто бы знал, о чем генерал думает в данный момент.       Но не знал, что в мыслях Энакина не было ничего, абсолютно ничего другого, только нарисованная ярчайшими красками во всей Галактике картина того, как с опаленной, глубокой и ужасающей раны струйками поднимается серый дым, а голубые глаза шокированно бегают в разные стороны. Это страшно — терять того, кто является частью его самого, того, кого Сила привязала к нему. Поэтому чувствуется острая боль, словно огнем выжигает.       Асока не была прямо уж близким, самым лучшим другом для джедая, в первое время он подсознательно воспринимал наглую, заносчивую и острую на язык девчонку как должное, как тяжелую ответственность, лежащую на плечах, и никогда не было тех самых моментов, того самого «из крайности в крайность». Энакин плавно и медленно привыкал к этому яркому пятну на сером, разрисованном блеклыми цветами холсте своей жизни, и привык только со временем, отвечая колкостью на ее колкость. Постепенно, за время совместной работы.       Но для Тано, как она сама однажды призналась, не выдержав тяжести и не сдержав слез, он был единственным, кому девушка могла открыться, к кому могла прийти зная, что ее выслушают. — Из-за меня же ее жизнь оказалась под угрозой. Она закрыла меня от выстрела. Как же… как же я не смог его почувствовать?.. — логичный, и в то же время до безумия глупый вопрос. Причина такой злости на самого себя, сидящая внутри каким-то огромным монстром, пожирающим надежду и рождающим все больше сомнений. — Все в порядке. Очисти свои мысли, и почувствуй ее в Силе. Она жива, и на Корусанте о ней позаботятся.       Наверно, это первый раз в жизни Энакина, когда он действительно не знает, что может ответить. Когда Оби-Ван несколько минут выжидающе смотрит на него — закрывшего лицо ладонями — а после понимает, что пора оставить друга одного. И только кладет руку на плечо, словно так, как делал это все годы начиная с того момента, когда Скайуокер делал свои первые шаги как падаван. Тогда тяжелая рука Кеноби была лучше любой поддержки, а сейчас… сейчас, наверно, мало что способно помочь. — Хотелось бы верить… — шепчет джедай уже пустоте, осознав вдруг, что и задуматься не мог о том, как будет больно. Не там, где расположена рана Асоки, а где-то выше, в груди, охваченной пламенем.       Энакин беспрекословно слушает совет друга, не пытаясь гнуть свою линию и доказывать, что в этом нет абсолютно никакого смысла. Песчаная буря, превратившаяся в огромный шторм, дает мужчине время для того, чтобы просто помедитировать, вспоминая слова Оби-Вана. Проходит час. Два. Полдня, за которые его пару раз вызывают для обсуждения плана. Приходится ждать конца бури, дающей время на то, чтобы утонуть в тяжести мыслей.       Это тяжело — вот так взять и отпустить все эти мысли, позволяя спокойствию медленно протекать по венам и охватывать тело и душу.       Это тяжело — не думать о том, что его голубой огонек потерялся в темноте и у джедая не получилось почувствовать то родное, просто захотев этого.       Они часто говорили вот так, не произнося вслух ни слова. И улыбку вызывают те воспоминания, когда на военном совете звонкий голосок ученицы в голове генерала смеялся над тем, насколько серьезным может быть магистр Винду во время споров со Скайуокером. Он был тем единственным, который не боялся перечить старшему джедаю. И, помнится, отчего-то не удержался и усмехнулся, мысленно мечтая отомстить Асоке за то, что она так издевалась над ним. Вот только даже погружаясь глубже, не удалось почувствовать ее там, все такую же яркую и теплую, сияющую и живую.       Асока отображалась в Силе не так, как все остальные, она всегда светилась ярче всех, ее аура была ярко-голубой, такой светлой, словно звездочка, которая всегда приводила в нужное место. Такого Скайуокер никогда не видел, не понимая, может ли светиться также ярко что-то еще. Словно даже это не было реальным. Но всегда было ориентиром, тем, до чего удавалось быстро дотянуться. «Асока» — он слышит в голове собственную мысль В ответ — ничего. Тишина. Все звуки, все голоса, шелест и шум в голове джедая затихают, он сам пытается отстраниться от них, абстрагироваться, пытается расслышать лишь голос, который никогда бы не перепутал с чем-то еще. «Асока!» — уже словно крик, а после такое печальное, протяжное эхо со всех сторон огромной комнаты, названной подсознанием. Ответом вновь служит тишина, а барьеры сдерживают остальные звуки, оставляя сознание тихим, темным и пустым, лишь только один маленький, слабый огонек остается там, с исходящими от него тонкими нитями света. Но огонек молчит, а в голове нет и намека на звонкий голосок ученицы.       Именно поэтому первое, что делает Скайуокер по прилету в Храм после нескольких до ужаса долгих дней, это игнорируя всех направляется в медблок стремительными шагами, не зная, чего конкретно ожидает там увидеть. О состоянии Асоки ему сообщили, она в порядке, но в груди опять что-то грызет, в несколько раз сильнее чем прежде, и это что-то нарастает. Будто огромный ком, который увеличивается в размерах. Джедай не вспоминает ни про то, что должен писать рапорт, ни про то, что было совсем недавно, он вообще не думает ни о чем кроме того, что больше всего хочет увидеть ученицу. Больничная койка в самом конце помещения, а ноги будто бы наливаются свинцом, шаги тяжелые и медленные. Даже если Энакин знает, что все уже в порядке, даже если знает, что угрозы больше нет. Даже если чувствует присутствие голубого огонька где-то рядом.       Ничего не закрывает больничной койки с лежащей на ней девушкой. Несколько аппаратов, из которых щупальцами ползут к рукам Тано яркие трубки, издают едва слышный треск и писк, а датчики показывают стабильное сердцебиение, ровное дыхание и абсолютно никакой угрозы. Это оплетает ее жуткой паутиной, Асока, по пояс накрытая тонким белым одеялом, выглядит неживой с этим спокойным, умиротворенным выражением лица. Как Энакину объясняли, она придет в себя, но организму нужно время на восстановление.       Скрытая грубой перчаткой рука осторожно опускается на маленькую ладонь девушки, а Скайуокер садится напротив кровати, даже не зная, что делать. Сознательно зная, что с ученицей все в порядке, подсознательно напоминает себе о том, что это он не смог ее защитить и сейчас должен наблюдать за неестественно потерявшей цвет кожей, десятками цветных трубок, всеми этими аппаратами и плотно закрытыми глазами Тано. Энакин в смешанных чувствах закрывает глаза, надеясь хоть попытаться уловить намеки на то, что Асока придет в себя. Он, сам того не осознавая, вновь тянется к ней, хочет помочь ей вернуться обратно к нему, чтобы уже она вернула его к жизни.       А у нее перед глазами темнота, по всему телу стальная хватка, не позволяющая двигать ничем, нет даже возможности открыть глаза, перед которыми словно что-то пугающее. Тьма всегда была родной, но это не Тьма, это нечто, с чем Асока пытается бороться вечность, не зная, есть ли возможность выйти из этого состояния. Она не знает, где оказалась, она не знает, что нужно сделать, она не видит, где закончилась ее реальность. В этой темноте душно, а все вокруг затянуто противным, горьким запахом дыма, от которого тогрута хочет кашлять, задыхается, но не может ничего с этим сделать. Преследует чувство, что нечто подобное она уже чувствовала, этот отвратительный и режущий запах дыма кажется знакомым.       И сквозь толстую стену тяжелой тишины пробиваются какие-то приглушенные, размытые звуки. Тано пытается понять, что это такое, пытается сдвинуться с места, но понимает, что не способна на это, продолжая просто оставаться в прострации наедине со звуками, что становятся громче с каждой секундой. Все это кажется настоящим. И лишь когда звуки становятся просто невыносимыми, бьющими по монтраллам, девушка разделяет их на выстрелы бластеров и треск дерева в огне. Запах дыма становится еще более резким, а там, где кожу опаляет больше всего, сквозь мутную темноту просвечивают такие же мутные огоньки золотистого цвета. Как огонь. Все видно через совсем маленький промежуток пространства, какую-то щель, которая не становится больше, а за ней не видно ничего кроме пустоты и расплывчатых светлых пятен вдалеке. Все какое-то нечеткое. И резко, без каких-либо преднамеков щель резко увеличивается, и девушка чувствует, как ее словно переворачивает, или же она просто падает, но там, куда она падает, Тано ожидает увидеть все, что угодно, но никак не яркий, ослепляющий белый свет, который затмевает собой темноту. Тяжелый, отвратительный запах дыма сменяется какой-то слабой свежестью.       Асоке знаком этот запах — запах чистоты и леса. Звуки выстрелов резко пропадают, вокруг встает тишина — не всепоглощающая, не тяжелая, а на удивление ласкающая тишина. И в окружении белого света тогрута осознает, что может взять себя под контроль, может встать на ноги, поднимаясь с невидимой земли осторожно и медленно. Асока смотрит на свою левую руку, которую способна увидеть, и ей не удается разглядеть три уже потемневших полосы шрамов. Она может контролировать себя, а это значит, что она не ошиблась — она оказалась в Силе. А белое пространство постепенно, плавно переходит в зеленую траву под ногами, выстраиваются очертания деревьев и кустов, сквозь которые пробиваются лучи солнца. Где-то шелестят листья, где-то шумит вода и шум приближается. А за спиной смыкается белая дымка, которая перестает резать глаза через какое-то время. Асока видит берег — чистый берег с золотистым песком, на котором остаются следы от кристально-чистой воды маленького озера. В глаза мгновенно бросается знакомая фигура. Энакин, который сидит к ней спиной.       Не раздумывая, девушка идет прямо к нему, ведомая чувством, что все должно быть именно так и никак иначе. Будто знает, что конкретно происходит, будто уверена в том, что нечто ведет ее к Скайуокеру.       Все движется быстрее, поэтому стоит сделать пару шагов — белая дымка подступает со спины, а Тано оказывается на песчаном берегу. Кажется, что песчинки царапают кожу. Ненароком ее рука ложится на плечо джедая, заставляя его повернуться и замереть на месте при одном только взгляде на тогруту — такую настоящую, будто даже реальную, но на деле как из стекла, ведь стоит сделать что-то не так, и хрупкий момент разобьется подобно оному. Они оба не понимают, каким образом могли оказаться здесь вместе. Здесь, среди нереального, но такого спокойного и тихого леса, пестрящего оттенками зеленого. И только светлая дымка ограничивает их пространство, создавая крошечный, но прекрасный мир. — Энакин… — удивленная, девушка решается нарушить эту волшебную тишину первой. Она могла бы назвать его учителем, но нет, не стала. Не захотела. А голос раздается протяжным эхо сразу же.       Для нее не существует никаких воспоминаний, просто осознание, что они где-то очень глубоко, скрытые от проблем внешнего мира. Она думает, что они сейчас сидят в Зале тысячи фонтанов, друг напротив друга, и Скайуокер не так давно объяснял ей что делать. Спокойствие легкими волнами смывает собой остатки страха от той пугающей темноты. Тьмы Тано никогда бы не испугалась, но то была не она. — Асока, — голос мужчины звучит совсем не так уверенно, как он хотел бы этого. Это эхо, появляющееся после каждого слова, только подчеркивает то, как надламывается голос. Какая-то едва заметная дрожь от понимания, что перед ним Асока, но не настоящая. Настоящая мирно лежит в медблоке, там, в реальном мире. Но Энакин смог найти ее здесь.       Он это осознает. Она — не особо. — Как… как мы здесь.? — сдавленно спрашивает Тано, оглядывается по сторонам, а потом будто бы дотягивается до воспоминаний из реальности. И осознает, что именно сделала, вспоминает все, что было до момента, когда она попала в этот маленький, до безумия прекрасный Рай. Вспоминает выстрелы и рану, которая стала виной всего этого.       И виновато заглядывает в небесно-голубые глаза, по которым успела соскучиться. Тано мгновенно пресекает эту мысль. Словно в этом мирке она не способна врать самой себе. Шум волн нарушает тишину между ними. — Асока, я… мне так жаль, — взяв, наконец, себя в руки, Энакин позволяет себе сказать то, что сидело в нем на протяжении нескольких дней, прошедших с момента, когда Тано увезли с Джеонозиса. Ему безумно жаль что все так получилось, безумно жаль, что ученица пострадала спасая его — того, кто был способен себя защитить.       Есть какое-то странное желание прижать эту девчонку к себе и не отпускать только потому, что стоило оставить одну в бою — и вот к чему это привело. А еще больше хочется сорваться и накричать за то, что не послушала его, что защитила, рискуя собой. Скайуокеру уже достаточно душевных терзаний из-за своего падавана, достаточно убитых нервов и притупленной боли в груди. Только ее присутствие здесь доказывает то, что девушка в порядке.       Так странно… они сидят на ненавистном для джедая песке, который впивается в его руки — настоящие, без перчаток — и царапает кожу, но Энакину нет никакого дела до этого. Асока однажды сказала, что ей нравится песок.       А тяжелая реальность будто бы осталась за стенами светлой дымки, закрывая этот маленький, ненастоящий мир, где не существует печальных мыслей о том, что происходило там, за его пределами. — Я ведь… сама виновата, — неловкая улыбка провинившегося ребенка. Даже в такие моменты девушке удается врать, смотря в глаза человека, доверяющего ей если не целиком и полностью, то хотя бы процентов на девяносто. Врать она умеет на высшем уровне, надевать маску с готовой эмоцией — тоже. Асока абсолютно не уверена в том, что будет, когда все это исчезнет, когда реальность заберет их отсюда, не уверена даже в том, настоящий ли перед ней Энакин, и не плод ли фантазии это. Тонкая грань между фантазией и контактом на подсознательном уровне. Асока решает для себя, что стоит забыть об этом. Сила, наверно, подскажет, что нужно делать. — Я не могла иначе, хотела защитить, — добавляет она уже тише, а еще совсем незаметно, плавно предвигается немного ближе к Скайуокеру. Осознанно. — Но не рискуя собой, нет! Ты пострадала, а я не смог тебя защитить, — на одном дыхании чеканит мужчина, заметно повысив голос. На секунду кажется, что спокойные волны перед ними задрожали, а по воде пошли те самые круги, представляющие из себя негативные эмоции.       Ничего не проходит бесследно, как и его злость на эту безрассудную девчонку, что едва не погибла из-за того, то просто попыталась его защитить. Энакин не знает, что сделал бы с ней, если бы мог. Убил бы наверно. Просто за ее неумение думать, анализировать ситуацию и желание бросаться в бой. — Не вини себя, — мягко шепчет Тано в ответ на резкие слова, надеясь на то, что сможет успокоить джедая хоть как-то. Она, кажется, понимает, куда зайдет этот разговор, и, кажется, знает, что должна сделать. Асока умеет провоцировать. А еще Асока горит желанием узнать, что стоит за словами Энакина — того самого, что скрывает все свои чувства в реальности. — Со мной все хорошо, а друзей в беде не бросают. Тем более, ты спас меня от смерти. Ты…       Но видя непонимание, так четко написанное на лице мужчины, Тано продолжает то, что начала: — Кто, как не ты, мог это сделать? — Ты должна пообещать, что никогда — никогда! — не поступишь так снова, — Энакин не хотел на нее кричать, не хотел пугать, просто так получилось. Просто осознал, что не смог бы пережить еще раз этого кошмара, созерцания того, как ученица умирает у него на руках. И он бы сделал все ради того, чтобы защитить свою Шпильку.       А вопрос оставил без ответа, он же риторический. — Если бы… — сделав глубокий вдох в преддверии множества слов, девушка еще раз заглядывает в голубые глаза Скайуокера. Что-то подсказывает ей, что она делает все правильно, устраивая это подобие проверки и желая понять, к чему это может привести. Она играет с огнем. Огня Асока не боится. — …Если бы мне пришлось вновь рискнуть жизнью чтобы спасти тебя… я бы это сделала, — шепотом, на одном дыхании и не прерывая глазного контакта. Понятно, что этими словами она заставляет мужчину словно даже остолбенеть. Она всегда доводила все свои манипуляции и махинации до конца, всегда играла свою роль до последнего, всегда знала, куда надавливать. И последнее: — Без сомнений, — завершает она, а после понимает две вещи:       Первая — то, что прямо сейчас подушечками пальцев правой руки она осторожно вырисовывает замысловатый узор на щеке Энакина, а вторая — то, какое малое пространство находится между их лицами. Все затихает, а остается только ее шумное, тяжелое дыхание, только горячая кровь, что бьется в висках подобно огромным кораблям, совершающим посадку на землю. Тук-тук-тук. Она считает каждый удар. Скайуокер же чувствует, что забыл о том, как правильно дышать. Разве нужно дышать, когда они где-то глубоко в сознании друг друга? Неосознанно свободная рука оказывается где-то на талии тогруты, и вот он уже хочет придвинуться еще ближе, прикоснуться к этим карамельным губам, которые — он почему-то уверен — являются мягкими и нежными, но все слишком резко темнеет. И только в последний момент расстояние сократилось максимально, становясь каким-то жалким сантиметром, которого достаточно, чтобы почувствовать горячее дыхание друг друга.       Всего пары секунд достаточно для того, чтобы маленький, тихий мирок с золотистым солнечным светом и шелестом листвы превратился в немного мрачное помещение с жужжащими аппаратами. Мужчина не может понять, что конкретно это было, все это сработало как ледяная вода — резко, неожиданно. Сердце бешено бьется, кровь пульсирует в висках, Энакин не чувствует абсолютно ничего, только то, как крепко сжимает правую руку в кулак, а левую почувствовать не способен. Оно и понятно, только в его сознании он способен видеть обе руки целыми. А Асока так и лежит, накрытая тонким одеялом, закрыв глаза.       Вот только пары секунд недостаточно для того, чтобы осознать, какого Хатта только что произошло, ведь солнечный свет до сих пор сверкает яркой картиной в сознании джедая, шелест листвы раздается слабым эхо на фоне гудения аппарата жизнеобеспечения.       Он тянет руку к такой хрупкой, расслабленной руке Асоки, едва ощутимо сжав ее. Ему жаль. Список всех причин почему, пополняется и пополняется со стремительной скоростью, а Энакин умоляет Силу лишь об одном — только бы увидеть эти невероятной глубины глаза открытыми в реальности. — Вы… кхм… Вы от меня… просто так не отделаетесь… СкайРокер… — еще не отойдя от шока и еще не перестав чувствовать все те эмоции, что передают ей прочные белые нити Силы, исходящие от Энакина, едва слышно и охрипшим голосом произносит девушка, но не открывает глаза. Боится. Просто боится их открыть и осознать, что тяжелое дыхание человека, сейчас сидящего подле ее кровати, совсем недавно она была способна почувствовать на своих губах. А отголоски его мыслей появляются в ее голове.       Вернулись воспоминания, вернулось осознание происходящего, вернулась та самая последняя мысль, пришедшая в голову прямо перед тем, как Тано прыгнула под зеленый луч бластера. Перед носом смешиваются запахи дыма, леса и стерильности, чистоты, чего-то, что вызывает не самые лучшие ассоциации и вытягивает из сознания не самые приятные картины. Асока открывает глаза и со слабой улыбкой наблюдает за шоковым состоянием Скайуокера, смотрящего на нее. Ей не до прекрасной актерской игры, ей вообще ни до чего, только до того, что она, черт возьми, осталась жива и окончательно поняла это лишь сейчас, ощущая иглы в своих венах, трубки, подведенные к предплечьям, и дрожащие руки джедая, лежащие поверх ее руки. Ощущает его тепло.       Его счастье, его радость, и страх, до сих пор сидящий где-то внутри и не дающий покоя. Страх, что Скайуокер чуть не потерял свою Шпильку только потому, что она хотела защитить его.       Он смотрит на девушку так, словно остановился во времени, словно секунды, за которые он вскакивает с места, длятся просто вечность. Вскакивает с места чтобы подойти ближе, чтобы еще раз прикоснуться, убедиться в том, что все это реально. Его не заботит то, что происходило в той самой нереальности, то, что он едва ли не сделал, то, от чего останавливает себя и сейчас, опускаясь обратно также быстро. Асока непонимающе смотрит на него сквозь приоткрытые веки, размеренно дыша и слабо, вымученно улыбаясь джедаю. Хотелось бы сорваться с места и прижать эту девчонку к себе, хотелось бы обнять так крепко, как только можно.       Плевать даже на то, что такие мысли вообще появляются в голове, плевать вообще на все, Скайуокер хочет лишь вечно смотреть ей в глаза, смотреть и тонуть в этой бездне, смотреть и видеть в них те самые искры.       А Асока не понимает почему вдруг чувствует словно жжение пламенем по всему телу. Словно Сила привела ее к тому настоящему, которые скрывалось за толстой и светонепроницаемой маской лжи и притворства, фальшивых слез и натянутых улыбок, наигранных колких фраз и шуток. Что-то, что показалось настоящим лишь там, где не преследовала суровая реальность. И это что-то яростным огнем загорается где-то внутри, загорается так быстро, словно вспышкой. И осознание, что нежное тепло, идущее от Скайуокера к ней, на несколько секунд перестало быть адской пыткой, стало чем-то максимально неожиданным.       Асока даже не подозревает о том, что прямо сейчас в несменной темноте загорается маленький светлый огонек, от которого, казалось бы, много лет назад ее огородила максимально прочная стена. Маленький и тонкий лучик пробивается через первую трещину.       Все следующие дни Энакин проводит рядом с постелью ученицы столько времени, сколько может, убегая с военных советов сразу же, как только ему позволяют. Наступает какая-то подозрительная тишина после битвы на Джеонозисе, Энакин покидает Корусант всего пару раз за следующую неделю. Тано идет на поправку, но мужчина все равно испытывает глубокое чувство вины за багрово-красную отметину внизу живота девушки. Тогрута только посмеивается над тем, что шрамы украшают воинов, но в глазах читается печаль. Для ее возраста, шрамов на ней слишком много. Ему жаль. Жаль видеть кривые и глубокие отметины на таком красивом и юном теле.       Несколько раз он едва-едва останавливает свою руку от того, чтобы не провести по отметине.       А чувство вины сжирает внутренности медленно и мучительно, так, чтобы заставить страдать максимально сильно. Даже когда Тано со смущенной улыбкой отвечает, что с ней все хорошо на его вопрос о том, как она. Он указывал на ее шрам в тот момент.       И проблема — самая большая — заключается в том, что никакие медитации не помогают справиться со всеми эмоциями, которые обрушиваются на джедая подобно огромным цунами на Камино, затапливая и унося с собой все его шаткое и ненадежное спокойствие. Энакин ищет успокоение в тренировках в то время, когда у Асоки по плану постельный режим. И он отчаянно рассекает воздух голубым жужжащим лезвием меча, бьет так сильно и жестоко, что еще бы чуть-чуть, еще бы хоть один толчок и Энакин вполне мог бы разнести небольшой тренировочный зал. Тот самый, в котором прошла их первая с Тано совместная тренировка. Скайуокер чувствует, что сходит с ума медленно, но верно, будто падает в омут, от которого до какого-то времени его огораживали его собственные барьеры. И эти барьеры разрушил лишь один зеленый луч бластера, подстреливший ту, в ком джедай так нуждается, и выпустивший все самое скрытое. Выпустивший все самое страшное и неудержимое.       То, что сподвигает Скайуокера тренироваться до потери памяти, представляя как он кромсает на мелкие куски того, кто чуть не отобрал жизнь не то, что даже у него, а у его ученицы. Эмоции вырываются из него вместе с сокрушительными ударами, словно унося и боль, унося хотя бы часть сомнений, пусть и ненадолго. Даже если сомнения атакуют круглосуточно, без перерывов и выходных, даже если поселились в голове мужчины, осознание их наличия пугает до невозможности. Ему есть, в чем сомневаться, есть чего бояться. — Энакин! — в какой-то момент знакомый голос все же заставляет его успокоиться хоть ненадолго, деактивировать световой меч и встать напротив друга. Друга, смотрящего на него со строгостью, смешанной с сомнительным сочувствием. Оби-Ван тяжело вздыхает: — Есть разговор.       Просто кивок, без лишних слов. Без вопросов.       Нехороший знак, Скайуокер это подмечает, а слушая то, что говорит ему Кеноби, сразу понимает, что что-то идет не так. Друг продолжает:  — Энакин, ты можешь делать вид, что ничего не происходит, но зная тебя столько лет, я мог бы сказать об обратном, — уже спокойнее произносит рыжебородый магистр, проходя в небольшое помещение и закрывая дверь.       Энакин, не знающий даже, от чего конкретно ему придется убегать, лишь выдыхает и пытается понять, где он опять провинился. И понимает ведь без всяких проблем, припоминая учения Оби-Вана, его слова о том, что учеников нужно отпускать, о том, что ему стоило бы следить за своими эмоциями. Значит, речь определенно пойдет об Асоке. Но уточнить все же надо. — Прошу, говори прямо и по делу, — так устало, даже может немного грубо и просто от того, что со всеми навалившимися проблемами и мыслями, джедаю просто не до любезности. К тому же, он не любит прерванные тренировки. — Я уже не уверен, что идея взять падавана оказалась удачной, — бросает Кеноби будто в пустоту, так привычно коснувшись бороды кончиками пальцев. Думает.       А Энакин сжимает кулаки, потихоньку, но ощутимо, понимая, что друг задел ту самую тему, говорить на которую хочется меньше всего. От которой он просто бегает как последний трус, которую закрыл давным-давно, по крайней мере для себя.       И Скайуокер начинает закипать, услышав буквально пару фраз. А ему достаточно, чтобы внутри все закипело подобно лаве и просто взорвалось, ведь Кеноби давит на самое-самое тяжелое. И ведь это он столько времени твердил обо всей этой ответственности, прожужжав Энакину все уши, и вот, он послушался совета бывшего учителя. Джедай откровенно негодует, чувствует себя преданным в тот самый момент, когда хотелось получить хоть каплю поддержки от самого близкого человека. Просто услышать, что все хорошо.       Но Энакин ведь не уверен, что все хорошо. Точнее, полностью уверен в том, что все плохо, уверен просто потому, что кроме его ученицы в голове ничего больше нет. Нет ничего, кроме мысли о том, как немного оставалось до того, чтобы коснуться ее губ своими. А давления ему и так достаточно.       Сколько же человек говорили ему обо всем этом. А он просто отмахивался, просто уверял себя в том, что все нормально. — Что ты имеешь ввиду? — Скайуокер переспрашивает лишь на всякий случай, а на деле уже догадывается о том, что услышит. Но меньше всего хочется именно слышать это подтверждение всех его кошмаров, метаний и сомнений.       Меньше всего хочется слышать эту тяжелую правду, от которой он так умело бегал. — Привязанности запретны для джедаев…       И Оби-Ван просто уходит, словно зная, что не дождется ответа от бывшего падавана. Оставляет его, давая возможность переварить все эти слова.       А Энакин и не думает отвечать, он впервые в жизни не имеет ни одного аргумента для того, чтобы поспорить с бывшим учителем.