Своя среди чужих

***

      Темнота сгущается, затягивая в себя все самое светлое и рисуя знакомую, но до дрожи в коленках страшную картину. Просто темнота, просто неизвестность, просто запах дыма, от которого Тано задыхается, но не может заставить себя проснуться и прекратить этот кошмар.       Эта страшно — чувствовать ледяные цепи по всему телу, чувствовать свою беспомощность перед лицом темной подобно ночи бездны, в которой расплывчато просвечиваются играющие красным языки пламени. Огонь совсем рядом, но что-то отделяет ее от него, будто какая-то стена не дает зловещим языкам опалить ее кожу. Асока чувствует себя маленьким и беззащитным ребенком перед лицом смертельной опасности, мысль о том, что смерть близко, засела в подсознании и появляется вместе с каждым кошмаром, что повторяет один и тот же сюжет. Тогрута просыпается в холодном поту чуть ли не каждую ночь, проверяя, приснился ли ей отвратительный запах дыма и паленой плоти, и не потрескивают ли где-то рядом угли, бывшие некогда деревянным строением. Веревки леденящего кровь ужаса слишком крепкие, а сквозь маленькую щель и стену тумана просвечиваются размытые, нечеткие фигуры. Она просыпается со страхом смерти. Кровь пульсирует в висках, Асока хочет кричать и плакать, такие чувства в ней пробуждает кошмар, который изо дня в день дополняется новой пугающей картинкой.       Слышны какие-то голоса, крики, жуткий голос, говорящий что-то, смысл чего девушка не способна разобрать, а еще то, как бластер стреляет несколько раз. Одна темная фигура падает на пол, а Тано будто бы даже способна почувствовать горячие слезы, стекающие по ее лицу. Ее тело не подвластно ей, она начинает падать, но девушку мгновенно ослепляет вспышка белого света, которой изо дня в день заканчивается этот ужас.       И только открыв глаза, и остановив себя от крика, она осознает, что все это было обычным сном, и реальности там не было ни грамма. Тошнотворный запах паленой плоти постепенно рассеивается в знакомом запахе едва уловимой свежести, которая всегда присутствует в Храме. Щеки стянуло от высохших дорожек слез, Тано знает, что вновь плакала во сне, но уже привыкла к этому. Она едва слышно всхлипывает, чувствуя себя маленькой девчонкой, которая боится каких-то снов, в которых даже нет смысла. Но ответить на вопрос, почему ее сон повторяется уже на протяжении месяца, вырисовывая ей эту картину, тогрута так и не смогла, лишь составила линию из того, что видит.       Горячие слезы бегут по покрасневшим щекам, Тано тихо всхлипывает и рвано дышит, и не останавливается до тех пор, пока не слышит тихое и сонное «Асока?», которое вгоняет ее в окончательный ступор.       Словно тяжелую руку, прижимающую ее к массивному телу, она смогла почувствовать только сейчас, до этого думая лишь о своих кошмарах. И как подтверждение тому, что все, что было вчера, ей не приснилось, приходит в виде ноющей, но отчего-то такой приятной и желанной боли внизу живота, и в виде понимания того, что одежды на ней абсолютно точно нет. Она уж думала, что это было частью ее сна, но было ли это кошмаром, или некой заоблачной мечтой, тогрута так и не решила. — Учитель? — сонно бормочет девушка, даже не задумавшись о смысле сказанного ею. Слишком много в голове чтобы анализировать происходящее. Слишком много всего произошло, над чем невозможно думать спокойно. — Это… просто кошмар, не волнуйтесь, — добавляет она и переворачивается на другой бок только для того, чтобы взглянуть на Энакина. На Энакина, явно недоумевающего, что же происходит. — Учитель? — удивленно переспрашивает ее мужчина, не знавший даже, чего ожидать уже от бывшей «только-ученицы» на утро, после всего, произошедшего ночью. Он понятия не имеет о том, кто она для него сейчас, но точно не та девчонка, какой Тано была в его глазах еще пару месяцев назад.       Точно не после того, как его руки исследовали каждый миллиметр ее тела, покрытого белыми полосами замысловатых узоров, а она в состоянии эйфории шептала его имя охрипшим голосом, едва различимым из-за сбившегося дыхания и срывающихся с припухших губ стонов наслаждения. Каждый тихий стон, каждый рваный поцелуй — все это изменило ее статус для Скайуокера, даже в собственной голове ему тяжело называть Асоку всего лишь своей ученицей. — Что? — никакого понимания происходящего, никаких адекватных мыслей о том, что вся эта чертовщина реальна. Персональный Ад, еще один ночной кошмар, от которого Тано готова истерически смеяться и плакать одновременно.       Провести ночь с тем, кто должен быть марионеткой в ее руках, но сама Тано чувствует, как Судьба завязывает нити вокруг ее запястий, играя ей так, как только захочет. Все тело изнывает от странно-желанной и необходимой боли, губы искусаны до такой степени, что на них крупными засохшими каплями чувствуется кровь.       Она помнит, как кусала их каждый раз, когда хотела кричать и стонать то ли от боли, то ли от удовольствия, приносимого осторожными движениями Скайуокера в ней. Была бы у нее возможность кричать — она бы кричала. Стонала бы от возбуждения, окунаясь с головой в свою персональную клинику и понимая, что сошла с ума до такой степени, что вылечиться уже не получится. Мысль о том, кто она и зачем она в Храме, была последним, о чем тогрута вообще думала этой ночью, отдаваясь только страсти.       Ситхам она позволена, джедаям — нет. Скайуокер нарушил все правила из существующих. Ей понравилось то, как он нарушал эти правила. — Я думал, что все… все, что было, сказало о моих к тебе чувствах, — он неуверенно проводит ладонью по ее щеке, вызывая у девушки какую-то облегченную улыбку. Главное, чтобы Асока себе ничего не надумала, главное, чтобы его хрупкое, шаткое и неустойчивое, наконец-то обретенное счастье не разбилось от банального недопонимания. — Пора бы нам уже на «ты», — Скайуокер тепло, но все еще неуверенно ей улыбается, боясь, что предыдущие слова могли Тано напугать. Слишком серьезно. Слишком честно. — Да, я просто… прости, что я вот так… ну… пробралась в твою комнату ночью, разбудила… — нервно посмеивается в ответ, а сама даже не находит слов. Несет какую-то чушь, пытаясь скрыть свое смятение, даже отмечая для себя, что можно не беспокоиться — у любой девушки, пережившей подобные события, реакция была бы похожей. Она может прикинуться дурой. — Просто не знала, что еще могу сделать, — одними губами, едва различимо бормочет Тано, чувствующая, что сейчас задохнется от нехватки кислорода.       Асока никогда не чувствовала такой скованности, когда будто не способна врать не то, что кому-то еще, а самой себе, не способна убедить себя в том, что нежное тепло в груди, некогда обжигавшее ее, сейчас чувствуется таким желанным, что она хочет еще. Хочет чувствовать, как бьется ее сердце, но не хочет верить в то, что счастье вызвано достижением цели.       Она чувствует, что без Энакина у нее начнется ломка.       Столько лет, проведенных в железной клетке на Мустафаре, где толстые стены отгораживали ее от возможности почувствовать что-то новое, и внезапно это новое настигает ее. Хочется еще. Хочется опять чувствовать, как змеи извиваются в животе, а тело не слушается ее от неконтролируемого желания получить больше. Хочется окунуться в то, что она боится называть влюбленностью или любовью. Как будто наркотик, который дает ей почувствовать все краски в ее жизни, но которого до боли в каждой клеточке тела мало. Она не может врать себе о том, что ее счастье зависит от успеха миссии, зависит от того, что Скайуокер теперь у нее на крючке. Нежными волнами тепло разливается в груди, давая девушке шанс почувствовать это странное, абстрактное нечто, названное чистыми и искренними чувствами.       Чувствами, в которых нет наигранности, нет фальши и притворства, нет ее маски с кривой саркастичной ухмылкой, нет выдавленных через силу слез, есть только то настоящее, от которого Тано так и не смогла сбежать, давая слабину и позволяя этому завладеть ее сердцем и мыслями.       Асоке действительно страшно понимать то, что не только жертва влюбилась в охотника, но и охотник тоже. Энакин слишком близко к ней. Так близко, что у нее не осталось ни единой возможности не полюбить его — рискующего всем ради нее и спасая ее жизнь даже несмотря на то, что Тано полностью это контролировала. Он слишком сильно доверяет ей, а она слишком сильно хочет иметь сильное плечо, за которое можно удержаться тогда, когда она сомневается во всем, что делает. Когда она чувствует, что сбивается с пути, ощущая чужим то, что некогда было самым близким и родным.       Будь у нее возможность отмотать время назад и не совершать ошибку, вынуждая Избранного открыть ей свои чувства, открыть свои собственные чувства ему, она бы этого не сделала. Она лишь с нервным смешком мысленно обещает себе, что это только ради того, чтобы склонить Энакина на ее сторону как можно скорее, чтобы скорее вернуться домой и наконец-то обхватить руками знакомые рукояти ее алых световых мечей.       Ответом на ее сбивчивые слова находится слишком непохожий на те, что были ночью, поцелуй, слишком мягкий и чувствительный, словно в первый раз, хотя этих разов не сосчитать. Нет слов, нет понимания того, что надо делать дальше. Нет уверенности ни в чем, кроме того, что стоило открыть друг другу чувства — и резко стало легче жить, легче дышать, легче понимать самих себя.       Если до этого девушке казалось, что ее затянуло в огромную центрифугу событий, к большей части которых она была готова лишь в теории, то сейчас Тано чувствовала, как ее мир сужается до отверстия в карандашной точилке, где она — карандаш, а все сомнения проворачивают ее внутри, позволяя лезвию сдирать с нее кожу вместе с уверенностью во всем, что она делает. То, чего она до этого так ждала, то, как она рвалась увидеть учителя, обнять, прижаться и почувствовать лед родных рук на оголенной спине — все это кажется каким-то неправильным, ненастоящим, в то время как каждая ночь, проведенная в комнате — да и не только в комнате — с Избранным становится ее персональным Раем. Будь то пылающая огнем страсть и прикосновения, что оставляют на нежной коже ожоги, или будь то неуверенные, спокойные объятия и такие близкие, такие доверительные разговоры друг с другом — будто это то, ради чего она здесь. Будто бы до ужаса неправильное и запретное счастье овладевает ей, заставляя проводить со Скайуокером так много времени, как только можно.       Они били на осколки чертов Кодекс, перетирая его в пыль каждым страстным поцелуем, каждой яркой и незабываемой ночью друг с другом.       За какие-то жалкие недели весь внутренний мир Асоки переворачивается, и в моменты, когда она давит в себе желание скулить от возбуждения и стонать в голос от эйфории, что бежит по телу разрядами тока, Тано даже позволяет себе подумать о том, что Свет Энакина больше не обжигает ее до такой степени, что хочется вскрикнуть от боли. Свет становится опасно-близко, настолько близко, что Асоке не бывает холодно. Она чувствует, будто теряет свою Тьму вместе с рассудком, слушая такое живое, такое пугающее, но отчего-то желанное «люблю». Личная, персональная клиника той, кто должна была получить Избранного, но, кажется, это он временами овладевает ей без остатка. Он не пытается управлять, заставлять, принуждать, а обращается с ученицей так, будто она ценнее любых сокровищ Галактики.       Его личное сокровище, его личное счастье, с которым нужно быть осторожным — можно и потерять ненароком.       И даже когда во время очередной миссии на нее инфракрасными сканерами направлены взгляды членов Высшего Совета, даже когда Асока понимает, что не имеет права давать своим бесконтрольным чувствам проход в ее действия, одного прикосновения к ее руке — чуть меньше секунды — хватает чтобы увидеть ту грань, которая разделила их отношения с Энакином на «до» и «после». Короткое прикосновение к руке, слишком многозначительный взгляд, слишком искренняя улыбка. Но остается что-то из прошлого, будто своим гражданским долгом тогрута считает порой грубые, порой саркастичные шутки в сторону человека, некогда бывшего ее мастером. на миссии ее редко пускают после травмы.       Они не говорят о том, кем являются друг для друга. Он — чтобы не спугнуть. Она — чтобы подсознательно ни на что не рассчитывать.       У таких отношений ведь будущее может быть лишь после того, как глаза Энакина Скайуокера загорятся янтарным оттенком, а в их руках будут светиться алые клинки. Асока хотела бы, чтобы это длилось вечность. Асока хотела бы не думать о том, что будет с ними как с одним целым. Асока подсознанием понимает, что роет могилу своему профессионализму не только как агента сепаратистов, но и как мастера игры и лжи, ведь когда Энакин шепчет ей это избитое, израненное и прошедшее через адскую боль люблю, у девушки язык не поворачивается в ответ солгать.       Все бы хорошо, если бы только она скрипя сердцем не отвечала тихо и взволнованно «я тоже»       Каждый день осторожно и неуверенно целовать друг друга, смотря в пол после этого, каждый день чувствовать нечто особенное в каждом незаметном для остальных прикосновении, каждый день слышать уже совсем другой подтекст в обыденных и когда-то надоедающих вопросах. Все окрашивается в новые цвета. И даже кошмары на время отступают тогда, когда мужчина крепко прижимает спящую ее к себе, каждый раз рискуя быть обнаруженным магистрами и всеми, от кого двери комнаты специально закрывают на все замки. Кошмары становятся менее заметными на фоне всего нового, до которого Асока смогла добраться лишь спустя столько времени, но порой все же терроризируют ее, заставляя дергаться в кровати в холодном поту, чувствуя мокрую от слез подушку.       Асока не медитирует. Просто не может заставить себя с головой уйти в Силу и понять, что Свет покажется ей чем-то знакомым. Тренируясь, используя Силу, Тано не чувствует жжения в ладонях, чувствует только тепло. Тепло, которого боялась как огня до этого. Последнее глубокое погружение в Силу едва ли не закончилось тем несостоявшимся поцелуем, когда ей в объятиях джедая было так хорошо, так спокойно, что она хотела того же от реальности.       Хотела тепла. Подсознательно. Может, даже неосознанно, но так хотела.       Хочется забыться и отдаться сражениям, почувствовать что угодно кроме сомнений и страха, что угодно, что могло бы склеить ее, разбитую на осколки происходящими изо дня в день событиями. Она хочет в бой, но чаще всего заперта на огромных кораблях, находящихся на орбитах различных планет, на которых происходят сражения. Она хочет вновь считать дроидов вместе со Скайуокером, быть увлеченной разного рода соревнованиями, но стоило измениться их отношениям, переходя в ранг именно отношений, как Энакин начал опекать ее гораздо сильнее.       Даже когда она стояла напротив него в ангаре, злая и взбешенная тем фактом, что он оставляет ее как минимум на неделю, улетая на некую засекреченную миссию. Тюрьма Цитадель, если Тано за счет прекрасного слуха услышала все правильно. Она просила взять ее с собой, она злилась и доказывала, что не является ребенком, которого нужно опекать, ведь «до этого же каким-то образом вживала, и ты не боялся что я могу случайно получить пару ссадин!» — Ты свою рану видела?! — пытаясь сдерживать громкость голоса и не привлекать внимание слоняющихся вокруг военных и пилотов, Энакин скрипя зубами задает вопрос. Единственный вопрос, на котором действительно хотелось бы повысить голос.       Он видит этот чудовищный след каждый день. Проводит по обнаженному телу подушечками пальцев здоровой руки — чувствует грубый рубец на нежной коже. И Энакин как можно дольше будет оттягивать момент возвращения ученицы на поле боя. Мужчина не уверен, переживет ли еще одну потерю в этой жизни, их было слишком много, а Асока даже не задумывается о том, насколько важной, насколько нужной и необходимой стала для него.       Он бросает взгляд на корабль, зайти в который ему придется где-то через десять минут. Смотрит на терпеливо ожидающего его R2-D2, который прямо кричит о том, что до вылета осталось совсем немного. Тонет в блестящих от непрошенных слез голубых океанах глаз той единственной причины, почему хотелось бы бросить все и остаться.       Навсегда. Раствориться. Утонуть в страсти. Утонуть одновременно и в спокойствии.       Он он не может. Долг не позволит. Никто не дает ему выбора. — Всего лишь шрам остался, она ведь уже зажила! — парирует девушка мгновенно, не остановив себя от повышения голоса. Кто-то на них оглядывается. Асоке плевать, Асока просто злится, понимая, что на этот раз она беспомощна.       Скайуокер сжимает и резко расслабляет руки. Убедившись, что никому и дела до них нет, джедай осторожно берет не сопротивляющуюся девушку за руку, и затаскивает в пространство между двумя неиспользующимися канонерками. Асока не успевает опомниться, как вдруг чувствует тяжелые руки на своих плечах.       С опаской смотрит на напряженного Скайуокера снизу вверх, проклиная свой рост. — Хочешь еще одну?! — не выдерживает мужчина и чуть ли не кричит. Асока шипит от боли, что приносят ей тяжелые руки, сдавливающие ее хрупкие плечи, и только это позволяет джедаю опомниться. Асока в ужасе наблюдает за золотыми искрами в его глазах, которые также быстро растворяются в синеве, как и появились. Напуганный своими собственными порывами, Энакин отдергивает руки. — Я… я слишком боюсь за тебя, Асока.       Настолько виновато, как раскаяние.       Дрожащая и остолбеневшая, девушка все еще вглядывается в такие привычные голубые глаза с сияющими в них искрами Тьмы, понимая впервые, как сильно меняется рядом с ней Скайуокер. Внутренний голос злорадно шепчет поздравления, ведь Тано определенно двигается в нужном направлении.       Полюбившее джедая сердце умоляет ее опомниться. В этот раз девушка слушает лишь свой внутренний голос, мысленно победно улыбаясь.       «Все правильно. Я здесь ради того, чтобы переманить Избранного на свою сторону. Я двигаюсь в нужном направлении. Еще совсем немного и я приду к цели. Чувства — не помеха. Мне плевать на Скайуокера как на объект любовных интересов.»       Мысленно девушка повторяет себе эту мантру, желая стабилизировать свое собственное сознание и вовремя поставить себя на место. Сомнениям — нет! — То есть теперь мне до скончания веков сидеть в Храме?       Хочется в бой, хочется рассекать тела врагов световым мечом, который за последние недели стал бесполезным аксессуаром, хочется адреналина, который позволит забыть об огромном комке чувств, плотно засевшем над диафрагмой и мешающем спокойно дышать. — Я вернусь совсем скоро, — рывком взглянув по сторонам и убедившись, что никто не смотрит в расщелину между канонерками, Энакин осторожно проводит тыльной стороной ладони по изогнутой линии белого узора на щеке девушки. — И заметить моего отсутствия не успеешь, — мягко шепчет он. — Я… я буду скучать.       Короткий, легкий и почти невесомый поцелуй в губы не дает девушке шанса обдумать свои слова и понять, врет она, или нет. Она надеется, что первое, а как только удается опомниться — видит широкую спину Скайуокера, облаченную в броню, где-то вдалеке, рядом с его кораблем.       Она незаметно выскальзывает из расщелины и идет куда-подальше от ангара. В висках пульсирует кровь. Асока с дрожью во всем теле прокручивает в голове то, каким видела Энакина, как балансировал он на грани спокойствия и безумия, как прыгал его голос на каждой фразе. Пересилив непрошенные воспоминания, тогрута заставляет себя радоваться и ликовать, ведь это именно то, чего они хотели вместе с учителем. Именно то, ради чего было столько страданий, сложностей и травм. И вот, она здесь, совсем близко к своей цели, но подсознательно признается себе в том, что ей тяжело назвать это целью.       Тяжело думать о том, что она все еще этого хочет.       На третий день тренировок в одиночестве, Асока осознает, что чего-то слишком сильно не хватает. Будто часть ее самой взяли и выдрали, оставляя пустоту внутри. Она признает, что, Хатт возьми, она скучает по Скайуокеру, изнывая от тоски и желания хотя бы обнять, хотя бы немного сломать рамку дозволенного.       Просыпаться одной — тяжело. Просыпаться одной со слезами на глазах, в темноте ночи, в пустой комнате, чувствуя, как повсюду стоит тяжелый, уже застоявшийся запах дыма и сожженной плоти — хуже любых пыток, любой боли, которую Тано когда-либо чувствовала в своей жизни. Она пытается не спать, чувствуя себя маленькой девочкой, что боится монстров под кроватью.       Но она спит на матрасе. Монстров там не найти. Тонкий слой плотно прилегает к полу.       Чувствуя холод по всему телу, тогрута мечется по кровати, во сне откинув тонкое одеяло в другой конец комнаты. Физически она постоянно в движении, а там, в сознании, ее будто заморозили, ведь Тано вновь не способна пошевелиться.       В этот раз контуры четче, цвета контрастнее, а звуки громче, все приобретает некую картину, на которой через крошечную щель тогрута даже способна разглядеть красный луч бластера. А еще опаленные деревянные стены. Под пальцами, что чувствуются невероятно короткими и тонкими, ощущается шершавое покрытие, какие обычно имеют корзины или деревянные ящики. Задыхающаяся дымом и дрожащая от страха, девушка пытается двигаться, но понимает, что такой роскоши ей не позволено.       Асока знает еще одно чувство — страх смерти. Она чувствовала это, сидя в разбитом корабле с придавленными железной панелью ребрами и истекая кровью, она помнила, как во время первого космического сражения на стороне Республики от страха сжимала подлокотники своего кресла так, что обломала об них все ногти, она помнила, что чувствовала за секунду до того, как зеленый луч бластера отозвался адской болью по всему телу. Асока помнит ощущение перед этим — когда кончики пальцев настолько ледяные, что начинают неметь, когда каждый орган отплясывает дикие танцы внутри. Это чувство приходит к ней в каждом кошмаре, но Сила, какое же яркое и настоящее оно в этот раз!       На секунду все темнеет, а стоит ей открыть глаза и вновь попытаться разглядеть что-то через маленькую щель, как вдруг раздается голос, заставляющий каждую жилку внутри дрожать. Что он говорит — уловить смысла не удается, но сразу после того, как он замолкает, вторая фигура падает вниз. На фоне ужаса, от которого все внутри леденеет, девушке удается рассмотреть в темной фигуре, словно в замедленном воспроизведении летящей на пол, что-то привычное. Точеной формы монтралы, широкие лекку — Тано становится жутко от понимания того, что убитый некто принадлежал к ее рассе.       Вновь происходит то, что каждый раз заставляет девушку просыпаться с застрявшим в горле криком — она резко начинает падать вниз, видимо, вместе со своим импровизированным укрытием, но ее не ждет яркая вспышка ослепляющего белого света, ее глаза обжигает обилием красного огня, что сжирает стены небольшого дома. Звуки бьющей по полу тяжелой и грубой подошвы ударяют по монтралам словно молот по наковальне, когда Тано все еще не видит ничего, кроме черноты на месте того, что должно быть человеком. Или, может, тогрутой. Но они — убитый некто, и убийца, подходящий к ней — словно четкие тени без лиц, и без чего-либо особенного. Асоке достаточно смотреть на широкие шаги и слышать каждый из них как отдельный взрыв, чтобы чувство, что конечности немеют, стало куда более ярким. Будто смерть настолько близко, насколько это вообще возможно, но нарочно оттягивает время, заставляя тогруту страдать. Вокруг так темно и страшно, что хочется скулить, плакать, молить о помощи и пощаде, но тело Асоки ей не подвластно, она может лишь завороженно смотреть на свою смерть, которая играючи подходит все ближе к ней.       В какой-то момент мир вокруг резко вздрагивает, а перед тем, как проснуться от звуков собственного крика, девушке удается заметить стремительно приближающийся к ней алый луч от бластера. Тано понимает, что еще глубокая ночь, вглядываясь в пугающую темноту своей маленькой комнаты. В этой темноте она будто видит отдаленные силуэты языков пламени, а на легкие давит мнимое отсутствие кислорода. Нечто пугает ее неизвестностью. Девушке кажется, будто это нечто реально, будто оно сейчас выйдет из темноты и прострелит ей голову, возьмет и убьет на месте, а у нее даже не будет времени на осознание реальности происходящего. Асока плевать хотела на то, что должна быть воином, должна стоять, как солдат в строю, должна оставаться воином-ситхом, убийцей, агентом сепаратистов с невероятно важной целью. Она хотела бы быть той Асокой, но чувствует, что с каждым новым кошмаром становится мягкотелой, слабой, ни на что не способной девчонкой, от которой любой учитель уже бы избавился. Она ненавидит себя за слабость, за неспособность не обращать внимание на какие-то глупые, абсолютно бессмысленные сны. Тогрута ловит себя на мысли, что больше не может быть сильной.       Несколько месяцев.       Много дней.       Она ведь так долго держалась, притворяясь, что не скучает по учителю, что вовсе не ломается от тяжести свалившихся на хрупкие плечи проблем. Она признает, что ей просто не хватает сил чтобы держаться дальше, все вокруг опять начинает казаться до ужаса неправильным, будто нечто, живущее в ее сознании, отчаянно кричит, что все не так, как должно быть, и Тано уже не в силах бороться с этим внутренним голосом. До утра девушка сидит на жестком матрасе, прислонившись спиной к стене, прижав колени к груди и накрывшись тонким одеялом, и думает о том, как поступить. Она в тысячный раз прокручивает в голове мрачные картины, засевшие в памяти так, что клещами не вытащить. Ей хотелось бы забыть, хотелось бы перестать чувствовать то, как ужас разливается по телу вместе с кровью. Борьба внутри Асоки продолжается, две стороны сталкиваются в поединке не на жизнь, а на смерть. Одна сторона продолжает убеждать девушку в том, что она должна оставаться верной учителю ученицей, на которую возложена судьба всей Галактики, ведь если миссия окажется успешной — Галактика окажется в ее руках. Если она сломает все своими страхами, то один Хатт знает, что может случиться потом. В сознании сгущаются грозовые облака, на горизонте виднеются молнии как преддверие шторма, который девушка подсознательно готовится встретить. Асока-ситх борется с потерявшейся и сбившейся с пути Асокой, которая хочет просто понять, зачем она здесь, почему все более не кажется правильным, почему она чувствует, как замерзает во Тьме и неосознанно тянется к яркому и такому теплому источнику чистейшего Света, который находится совсем рядом с ней. Хочется получить ответы и одновременно хочется отмахнуться от них, подняться и вновь стать собой — той, которая просто обязана…       Что она обязана сделать?       Она ведь обязана переманить Избранного на их сторону, она обязана оставаться лучшей из лучших, она ведь обязана сильной раз является ученицей Дарта Сидиуса.       «Скайуокер силен, и возможно, что сильнее тебя, меня…» — в сознание пробивается знакомый сиплый голос, и фраза, услышанная так давно.       Скайуокер ведь сильнее нее, так почему учитель должен нуждаться в Асоке, если у него будет шанс получить невероятно сильного ученика?       Асока не вскакивает на месте, не падает в обморок от неожиданности, на ее лице ни один мускул не дергается, она лишь остолбенев сидит в неизменной позе, смотря сквозь пелену слез на встающее солнце и его первые лучи, что проникают в ее комнату через небольшое окно. Соленые слезы выжигают голубые глаза, в которых светятся уже угасающие, едва живые, и такие слабые золотые искры Тьмы, что рассеивается, подобно черным, затянувшим всю жизнь облакам. Эти облака становятся немного светлее от лучей, что проникают через них. В груди зарождается шторм, а дождь смывает все самое родное, что Тано месяцами хранила в почерневшем от Тьмы сердце. Все воспоминания об учителе, все то, к чему она всей своей душой мечтала венуться в один прекрасный день. Асока дрожит, медленно осознавая весь смысл своего присутствия в Храме и свою ценность, свою нужность для Дарта Сидиуса, который, как ей казалось, всегда любил ее как одну единственную ученицу — самую сильную, могущественную и подающую надежды. Кажется, ситх игрался с ней как с обычной марионеткой в то время, когда она с коварной улыбкой на губах представляла, как дергает за ниточки и управляет Скайуокером.       Сидиус дергал за нити, которые привязал к ней. А она была именно такой марионеткой, какой видела Энакина, когда джедай был для нее всего лишь целью.       Что-то внутри дает трещину, ведь Тано все еще помнит полные доброты глаза человека, который был единственным родным, единственным близким для нее, потерявшей родителей, что погибли по вине Республики. Он заменил ей родителей, которых юная тогрута не была способна вспомнить, но по которым порой очень скучала. Он был рядом и рассказывал ей старинные легенды, он тренировал ее, он дарил ей марионетки, символизирующие ее будущую власть. Он воспитал ее, он стал ей тем, кого она хотела бы назвать отцом, и она чувствует себя от ужаса глупой, ведь ни разу не задумалась о том, что двух учеников не бывает. Бывает мастер и его падаван, и ни разу Тано не видела двух падаванов у одного мастера. Ни разу не видела лишь потому, что мастер выбирает сильнейшего.       А Скайуокер сильнее.       Скайуокер намного сильнее.       Настолько, что как только джедай попадет в руки канцлера, то Тано станет просто мусором, просто той, кого можно выкинуть прочь за ненадобностью, ведь у Сидиуса появится некто более интересный, некто более сильный и могущественный, чем была она пока училась у него. И даже не судьба джедая волнует девушку, ей плевать на то, что случится с ним с руках Палпатина, ее волнует ее собственная судьба и то, что случится с ней, являющейся гораздо более слабым воином, нежли Энакин Скайуокер. Она ведь рассуждает трезво.       Тано не может думать ни о чем, кроме того, что в ее пребывании в Храме для нее не было никакого смысла, она пошла на все это лишь потому, что любила своего учителя и хотела быть лучшей для него, хотела помочь ему осуществить цель, не задумавшись о последствиях. Она была фанатично одержима идеей, что они победят Республику с Избранным, который будет сражаться на их стороне, что Асоке не хватило ума подумать о том, что будет, когда у учителя появится куда более сильный ученик, чем она. Слезы обжигают щеки и разбиваются о тонкую ткань покрывала, а девушка несколько часов сидит в таком состоянии, наблюдая, как солнце поднимается все выше и выше над Корусантом. И даже если за окном солнечно, а их всех ждет теплый день с чистым небом, в душе у девушки гуляют шторма и ураганы, мечут молнии и дождь льет, смывая собой все самые яркие воспоминания, связанные с учителем.       Грозовые облака чернеют.       Переступая через саму себя и принимая, возможно, самое тяжелое решение в своей жизни, Асока позволяет второй стороне победить.       Ей нужны ответы словно они — ее кислород. Она задыхается от осознания того, как все обернулось для нее. Столько времени, потраченного впустую, столько веры в нечто на самом деле пустое и лживое, и вот она, наконец, открыла для себя истину.       Или она только думает, что это — вся правда.       И когда за дверью начинают прослушиваться шаги и голоса, когда интуиция подсказывает, что уже можно выходить из своего почти-укрытия, девушка на негнущихся ногах поднимается с места и подходит к двери, навалившись на ручку всем своим весом. Асока чувствует себя куклой с переломанными ногами, на которых невозможно передвигаться. Она словно птица, которой обрезали крылья сразу после того, как она взлетела к небесам, впервые почувствовав вкус свободы. По ней, как по стеклу, что вот-вот разобьется, сетью расстилаются трещины, а девушка даже не уверена в том, что сможет не разбиться. Она не уверена в том, хватит ли ей сил устоять на ногах.       Светлые и чистые коридоры Храма, которые некогда давили на нее титанической силой, не имеют для тогруты никакого значения, в то время как она медленно передвигается по этому лабиринту, словно запрограмированный робот, грустно наблюдая за солнечными зайчиками, что рисуют золотые узоры на светлом камне стен. Тано оттягивает время катастрофы, хотя знает, что это — неизбежное. Такое, от чего не скрыться ни под каким предлогом. Она оттягивает взрыв, что уничтожит ее реальность, и как бы не хотелось избежать этого, Асоке не даны такие полномочия.       Лица проходящих мимо юнлингов, которые даже спустя столько времени поглядывают на Тано с опаской, Асоку абсолютно не волнуют, они кажутся лишь лицами в совсем неважной, абсолютно неважной толпе серой массы. Даже трио юнлингов, что накинулись на нее с травлей в первые недели, а после, когда она стала падаваном Скайуокера, презренно смотрели на нее, перешептываясь о том, что Тано сделала ради этого, и сколько раз встала на колени перед нужными людьми, не вызвали у тогруты ни грамма интереса. Самое важное ожидает ее в другой части Храма, а бесконечное количество ступенек на огромной лестнице отсчитывает минуты, подводящие к началу конца. Тяжесть — намного хуже, чем железные панели, сдавливающие и ломающие ребра — накапливается в груди плотным комком, который перекрывает собой дыхательные пути, страх огромной опухолью сидит где-то внутри и разрастается так, будто клетки делятся с феноменальной скоростью. И каждый новый шаг для девушки становится страшным испытанием, итогом прохождения которого являются большие двери, из щели под которыми по полу струится золотистый солнечный свет.       Тогрута пытается сосредоточиться и слушать словно более ей неподвластную Силу, светлые огоньки в которой дают ей понять, что за дверьми ее ждет лишь одна фигура. Некое чувство подсказывает, что именно ждет ее, но Тано теряет концентрацию и ту нить, по которой считывает все колебания Силы. Тело обдает волной тепла в то время, как Асока резко толкает тяжелые двери, делая шаги внутрь на негнущихся ногах.       Она вспоминает, как оказалась здесь впервые. Тогда ее глаза точно также сжигало ярким светом, а сердце билось примерно с тем же темпом.       Вот только той Асоки уже будто бы нет в Галактике. Есть только эта — та, что не знает, где правильно, а где — нет. Та, что в первый раз готова полностью послушать свое сердце.       По монтралам бьют удары деревянного посоха об пол, в то время как девушка сдавленно произносит одно лишь: — Магистр Йода?..       … и понимает, что с выбранного пути уже не свернет.