Своя среди чужих

***

— Магистр Йода? — сдавленно пытается окликнуть джедая Тано, и неуверенно отступает назад сразу после того, как магистр поворачивается к ней.       Солнце ослепляет ее, рассекая глаза золотистыми лучами. Слух становится в тысячи раз чувствительнее, и каждый удар посоха магистра Йоды о мраморный пол звучит для девушки так, словно подбитые корабли взрываются, ударяясь о землю. Из прокушенной от нервов щеки потихоньку сочится кровь. Тано понимает, что сделала свой выбор перед тем, как открыть эти двери. На этот раз она хорошо подумала, не то, что тогда, когда влетела сюда, прерывая совет магистров и качая права, пусть без этого она не оказалась бы на том месте, на котором стоит сейчас, спустя столько времени. Асока чувствует, что изменилась за это время, и именно в этом она убеждается, поняв для себя, что обращается за помощью к одному из своих главных врагов.       И она понимает, что абсолютно ничего не понимает. Грозовые тучи сгущаются, тогрута пытается разобраться в том, что не так. Она не знает, что делать, кроме как отчаянно молить о помощи всех, кто мог бы помочь.       Последствия девушку не сильно волнуют. — Падаван Тано, — еще один удар по чувствительным монтралам, ведь даже за столько времени девушка не смогла привыкнуть к речевой манере гранд-магистра. Большие глаза буравят в ней кратеры, и она чувствует то, как кожу жжет. Словно магистр сканирует ее — отчаянно пытающуюся не подавать виду, что она всеми силами сдерживает свой ментальный блок, скрывающий самые мрачные тайны. — Что тревожит тебя? — магистр Йода останавливается подле нее, вынуждая опуститься на колени. Просто из уважения. — Мне… мне… — мямлит Асока, но понимает, что не способна сказать и слова. Что-то давит на нее, не позволяет говорить. Магистр продолжает прожигать ее взглядом. — Чем помочь тебе могу? — Каждую ночь… — Асока тяжело выдыхает, смирившись с тем, что она обязана собраться, ведь отсюда убежать не способна. И она продолжает: — Каждую ночь я просыпаюсь от кошмаров… Они складываются в картину, — от волнения Асока царапает ногтями ладони, лихорадочно дышит и смотрит в пол, наплевав на все внутренние балансы и равновесия. — Я не знаю… может, это Сила пытается что-то сказать мне, или… — что-то мешает дыханию, вынуждая девушку остановиться.       Она поднимает взгляд на как всегда спокойного и рассудительного гранд-магистра, ожидающего окончания ее речи. Асоку трясет, она не знает, что происходит, но грозовые облака подбираются все ближе к сознанию как преддверие чего-то нехорошего, когда Тано понимает, что все неправильно. Абсолютно все вокруг кажется чужим, пугающим, кажется чем-то, чего она раньше никогда не встречала. Но она понимает, что других выходов нет, а Асоке нужны ответы, ей нужно пролить свет на происходящее.       Хотя бы для самой себя, заблудившейся в собственном лабиринте страхов и вопросов, который Тано неосознанно построила. — Мне посмотреть позволь, — магистр Йода отвечает односложно, и в то же время таинственно, оставляя девушке сотни вопросов о каждой сказанной им фразе.       Она без лишних слов прикрывает глаза, окончательно опускаясь на прохладный каменный пол. Морщинистые пальцы с этими странными когтеобразными отростками опускаются на ее лоб, туда, где находится третий глаз, и все звуки, все внешние ощущения в момент замолкают, открывая тогруте дорогу к своему собственному сознанию, в длинных коридорах которого она потерялась после рокового выстрела и короткой комы. Тано слышит звук бьющегося с невероятной, уму непостижимой скоростью сердца, которое — вот-вот — и выломает ее ребра.       Помимо этого нет больше ничего, вокруг пусто, и даже огоньки аур в Силе остаются на заднем плане. Асока не способна сконцентрироваться ни на чем, она не знает, сколько времени проходит, и старается не думать о стене в ее сознании, которую она хочет сдержать. На это ее навыков хватает, ведь важнее всего для Тано укрыть свои воспоминания. Впервые в жизни она добровольно позволяет врагу ворошить ее голову, и если бы это был всего лишь враг… но нет, еще и действительно сильный джедай, гранд-магистр, некто невероятно мудрый и способный. Нет страха, Асока просто держится из последних сил, чтобы не потерять контроль, нити которого медленно выскальзывают из дрожащих рук. Она до сих пор не слышит ничего, кроме тяжелых ударов своего сердца.       И резко, неожиданно что-то выдергивает ее из этой бездны. Перед глазами все расплывается и темнеет первые несколько секунд, и только потом девушке удается увидеть знакомое лицо. — Стену прочную ту не пробить, — с беспокойством произносит магистр Йода и отворачивается от девушки, следуя к большому окну. Он призывает Тано идти за ним, что она делает, поднимаясь с пола на ватных ногах.       До сих пор она думает о том, как смогла удержать ментальный блок против сильнейшего из ныне существующих джедаев. — Теряю хватку, не иначе, — бросает она горькую усмешку куда-то в пустоту. Асока неуверенными шагами подходит в окну и смотрит на яркое солнце, не жалея слезящиеся глаза. — Я ведь… даже не почувствовала, что Вы прикоснулись к моему ментальному блоку, магистр, — слетает быстро с дрожащих губ. — Не трогал его…       Магистр Йода заметно хмурится, как отмечает про себя тогрута, глядя на джедая сверху вниз. Сильно хмурится.       Асоку передергивает от того, что смысл короткого ответа постепенно становится ясным для нее. Где-то на задворках сознания гремит гром, а тяжелый ливень с ураганом приближаются. Во рту сухо, а вокруг настолько жарко, что легкие прожигает от каждого вдоха, словно она ножи вдыхает, а они режут все внутри. — Я… Вас не понимаю, — мямлит она. — Сил не хватило бы тебе такое выстроить, — ровно произносит гранд-магистр, глядя на девушку из-под прикрытых наполовину глаз. Сейчас она как никогда сильно чувствует выстрелы.       Все, что ей удается понять, так это то, что магистр не смог пробить ее ментальный блок. Асока понимает все через какую-то замедленную съемку, когда смысл слов доходит до нее потихоньку, тянется, стекает словно густой мед по ложке. И на фоне растерянности и страха чего-то неизвестного выбивается лишь одна яркая, громкая, ослепляющая мысль: «Есть что-то в сознании, что ей не принадлежит» — Что… Как же… как такое возможно? — она на ватных ногах сломанной куклы опускается вниз, обратно на пол, и вглядывается в бездны глаз магистра Йоды, что все еще смотрит куда-то вдаль, думая о чем-то своем. Тогрута поражается тому, как гранд-магистр способен оставаться таким спокойным в тот момент, когда сама она ходит по грани с истерикой и сорвется вниз от любого, даже самого легкого толчка извне. — Магистр Йода! — чуть громче, но все еще более-менее уравновешенно и спокойно произносит тогрута, вынуждая собеседника обратить на нее внимание.       В воздухе витает напряжение в тысячу вольт, а ее состояние сравнимо со взрывчаткой со сломанным таймером, что рванет в любой момент. — В чем вопрос твой, падаван Тано? — Вы сказали, что это… блок, — девушка делает глубокий вдох только для того, чтобы не сорваться прямо здесь. И вроде бы ничего страшного не происходит, но она все равно чувствует беспокойство, страх, боль и леденящий кровь ужас перед чем-то неизвестным. Она не знает, где искать ответы, когда единственный, кто мог их дать, лишь сдержанно молчит. Челюсть сводит судорогой: — Раз уж сказали, так продолжайте, помогите снять, — она смотрит на гранд-магистра с надеждой, пусть и знает о том, что стоило бы быть более сдержанной.       Но она старается показать, что уважает его. Она правда пытается.       Как же быстро исчезла та, другая Асока, в глазах которой магистр казался всего лишь непонятным существом с режущим монтралы диалектом и отвратительной манерой речи. Как же быстро ничего не осталось от той сильной, стойкой ко всем обстоятельствам Асоки, которая сама справлялась с проблемами. От той, кто была сильным воином, жизнь которого разделилась на части ненавистными кошмарами, превратившими ее в мягкотелую, безхребетную девчонку, что испытывает ненависть к себе и своей слабости. — Не всесилен я, — магистр Йода поворачивается к ней неожиданно, и без лишних слов Тано понимает, что мудрый джедай имеет в виду. Такой многозначный взгляд не заметит лишь слепой, а Асока отличалась прекрасным зрением, и невероятной чуткостью характера, заставляющей ее видеть даже самые незаметные намеки.       И она поняла лишь то, что Йода хочет, чтобы она сама это сделала. Асока чувствует, будто все вокруг нереально, а она в каком-то странном вакууме, где реальные проблемы стоят в ряду вовсе не по уровню своей значимости. У нее раскалывается голова, и вокруг жарко настолько, что кажется, словно девушка не способна нормально дышать, но даже несмотря на это она продолжает спокойно говорить, продолжает соображать, продолжает слушать. Ей кажется, что она попала в какой-то хаттов симулятор реальности, где она думает совсем не о тех проблемах, а если и думает, то точно не о той их части, о которой стоило бы побеспокоиться. Она не думает о том, откуда появился блок в ее голове, она думает о том, что он просто есть. Она задает глупые вопросы, но подсознательно отчего-то понимает, что имеет ответы.       Ответы, которые легко могли бы разрушить ее маленький, хрупкий мир, скрытый инородными, неизвестными доселе стенами собственного сознания. Асока и предположить не может, что же ей делать дальше, и с чего начинать. В голове грохочет гром, и каждый удар тяжелее предыдущего. Асока медленно падает в бездну, но не понимает, стоит ли ей предпринимать попытки удержаться.       Бездна зовет ее. — Но Вы знаете больше, чем говорите мне об этом, магистр, — дрожащим голосом Тано завершает этот разговор, поняв какой-то частью сознания, что у нее нет ни шанса получить помощь. Даже если ей больше некуда пойти, а все происходящее продолжает сжимать, ломать как безвольную марионетку со сломанными конечностями.       Асока точно не может понять, каким образом смогла выйти из Зала, сопровождаемая пристальным, глубоким и проницательным взглядом, но стоило закрыться тяжелой двери — и тяжесть ударила по ней сильнее, чем во все предыдущие разы.       Тогрута пытается понять, что только что произошло, и что стало причиной поведения магистра Йоды, который абсолютно точно знает гораздо больше, но отказывается помогать. Как будто весь мир идет против нее, потерявшейся в своих собственных лабиритнах и угодившей в смертельную ловушку. И в какой-то момент все начинает плыть перед глазами, а на картинке, что окутана ярким утренним солнцем, расплываются черные пятна. Колени девушки дергаются и ноги подкашиваются почти мгновенно, а Тано даже не успевает осознать, что падает вниз, ведь сознание отключается. Последнее, что она помнит перед тем, как разум волной затапливает Тьма, это глухой удар ее головы о каменный пол.       Она просыпается во Тьме, подсвеченной редкими красными огнями, что временами становятся ярче. Мрак проникает повсюду, окутывая хрупкую, неуверенно стоящую на ногах фигурку, что пытается проложить себе путь сквозь ледяную Тьму. Она словно в вакууме, будто голова закрыта шлемом от скафандра с толстым стеклом, не пропускающим звука. Кроваво-красные огни зловеще мерцают вокруг ровно до тех пор, пока вдали не загорается слабая, едва заметная полоса голубого света, которая притягивает к себе все внимание растерянной Асоки, не понимающей, что нужно делать и куда бежать, ведь чувствуется, словно опасность повсюду. Прохладный воздух несет в себе отголоски смерти, мук, страданий и боли, что проникают под нежную кожу острыми иглами. Уродливые, склизкие лапы тянутся со всех сторон, сковывая движения и пресекая любую попытку тогруты сделать хотя бы шаг вперед. Несмотря на боль, что доставляет каждый неумелый шаг, голубой огонек словно зовет ее к себе, а кроваво-красные оттенки исчезают из пугающего мрака бесконечного пространства.       Напуганная, но более уверенно стоящая на ногах, Асока продолжает медленно подходить к полосе яркого света, которая не слишком охотно двигается ей на встречу, но освещает путь тонкими лучиками. В небесно-голубых глазах мелькает яркий свет, отражаясь в слезах, что бегут по щекам. По ногам скользят холодные, отвратительные щупальца леденящей кровь Тьмы, но Тано пытается не смотреть вниз — лишь бы только их не увидеть, даже если может чувствовать. Темнота смыкается за спиной, показывая, что дороги назад для нее нет.       Для нее, потерявшейся во Тьме и идущей к маленькому источнику Света.       Она верит, что маленький, но определенно мощный источник служит ей сигнальным огнем в этом кошмаре.       И в какой-то момент, напуганная тем, что щупальца совсем скоро полностью свяжут ее, лишая возможности двигаться, девушка начинает бежать, и бежит настолько быстро, насколько может. Бежит так, словно от этого зависит жизнь. Асока хочет жить, но опасность дышит ей в спину ледяным и зловонным дыханием, словно запах крови и паленой плоти окутывает ее стеной. Но Тано продолжает бежать вперед сквозь Тьму, не теряя голубой огонек, который, как она считает, может спасти ее. В конце пути девушка падает на колени и уже думает, что прямо сейчас нечто невидимое, но страшное схватит ее, как вдруг понимает, что все вокруг залито слабым голубоватым светом.       Она поднимает взгляд вверх и видит черную как ночь стену, на которой трещиной красуется полоса того самого Света, искривленная и неровная. Но какая же яркая, светящаяся и мерцающая. А еще от нее веет теплом и жизнью.       На ватных ногах девушка встает, щуря глаза от света. Руками она касается черной стены, припадая к ней щекой. Она будто знает, что именно нужно делать. Стена, сооруженная из непонятного материала, обжигает ей руки подобно нагретому до тысячи градусов металлу, а щека горит, но Асока неожиданно понимает, что слышит стук с той стороны. Словно сердце бьется за преградой. Тук Тук Тук       Звук не прекращается, но жжение в руках заставляет тогруту отпрыгнуть назад. Она касается пальцами трещины, и та словно даже становится больше. Асока бьет по ней кулаком, сотрясаясь от жара и боли, но даже если преграда сопротивляется ей, она не оставляет своих попыток. Голоса в сознании шепчут о том, что так правильно.       Она яростно бьет кулаками по барьеру, сдирая кожу с рук. До мяса, до костей, но Тано в полную силу бьет по стене. Она пытается пробить толстую, прочную преграду, которая никак не желает поддаваться девушке, уже почти отчаявшейся и сбившей в кровь крошечные ладони. В конце Асока устало припадает щекой к стене, которая раньше обжигала, и срывается на горький, отчаянный плач, отдающийся печальным эхом со всех сторон. Ослепшая от слез, и уставшая от бесконечных попыток пробить преграду, девушка уже хочет упасть вниз, позволить Тьме себя поглотить, но вдруг оказывается повернутой лицом к сверкающей и мерцающей трещине.       Яркий свет угасает, а на месте мерцания всего лишь на секунду появляется нечто, похожее на кристально-чистое стекло. Это случается за секунду до того, как небольшая трещина увеличивается в размере в десяток раз, а черные осколки падают вниз подобно хрупкому стеклу, разбиваясь о землю и позволяя волне чистейшего Света накрыть девушку с головой, сбив ее с ног.       Асока не успевает понять, что конкретно происходит, как вдруг неожиданно вокруг нее начинают вихрем кружиться какие-то картинки, образуя собой огромное, поглотившее ее с головой торнадо. Монтралы болят от обилия непонятных, но громких звуков, таких, например, как крики, выстрелы, плачь и взрывы, подкрепленные белым шумом. Какие-то лица, слишком яркие и слишком реалистичные, задерживаются перед ее глазами на доли секунд, сменяясь другими. Детский плачь разбивает сознание, и какие-то фигуры бегают вокруг нее, оказавшейся в комнате с деревянными стенами. В следующую секунду Асока уже делает неуверенные шаги по зеленой траве лесной поляны, наблюдая за бегающим ребенком-тогрутой. Вновь стены, только обгоревшие, и упавшая корзина с сидящей рядом маленькой девочкой — той же, что была перед ней секунды назад. Выстрел, огни, шумы.       Перед тем, как темнота завладевает ей вновь, Асока видит бледную, морщинистую руку, которая тянется к ее лбу, а на заднем плане расплывается мертвенно-серое лицо, на котором едва ли можно разглядеть голубые глаза, скрытые за черным капюшоном.       Ее глаза резко открываются, но их обжигает темнотой. Не Тьмой, ни чем иным, только лишь обычной ночной темнотой. Асока дергается, падает с низкой кровати. Она не слишком сильно ударяется, чтобы об этом думать. Даже если бы она свернула себе шею — все это сейчас так неважно. Запах медикаментов намекает на то, где именно она оказалась, но то, что ее положили в лазарет, волнует тогруту в последнюю очередь. По ее щекам медленно стекают горячие слезы, она постепенно прокручивает в голове все произошедшее. То, что она увидела, было хуже любых кошмаров, атаковавших ее до этого, ведь реальность оказалась куда более ужасающей. То, как солдат-сепаратист стреляет в ее мать, а после лишь ради забавы выпускает несколько выстрелов в мертвое тело женщины, то, как малышка-Асока выбирается из своего укрытия и оказывается схваченной монстром в шлеме, и то, как он вырубает ее ударом по голове. Каждая деталь, каждая картина восстановилась в сознании покадрово, открывая Тано глаза на все, скрытое от нее барьерами Дарта Сидиуса. Она задыхается, заламывает руки, ее трясет так, словно электроды подведены к телу, и по ее телу беспрерывно пускают сильнейшие разряды тока, выжигающие изнутри ее органы.       И ее прорывает. Шторм в сознании превращается в огромное катастрофу.       В тишине и темноте пустующего лазарета, где из относительно живых сущностей лишь медицинские дроиды, раздаются отчаянные крики боли, отчаяния и в то же время ужаса. Ужаса перед неизвестностью. Асока не знает, что делать со всеми полученными знаниями, которые не должна была получить, о которых не должна была узнать, продолжая быть послушной марионеткой в руках ее настоящего врага. Она не знает, как теперь жить, понимая, всю жизнь что ей управляли, стерли память и отняли личность. Маленькую девочку с полными слез голубыми глазами сделали безжалостной убийцей, которая сама лично пытала республиканских солдат лишь по причине того, что ей было скучно. Сидиус лишил ее родителей, детства, личности, сделал своей послушной игрушкой, сидящей подле него на поводке и с одержимостью исполняющей все приказы. Она рисковала жизнью ради мерзавца, который лишил жизни ее родителей.       Асока вспоминает мать. Вспоминает, что та учила ее плести те самые корзины, в одной из которых спрятала дочь перед тем, как какой-то монстр убил ее. А еще мать пела ей колыбельные по ночам. Отец учил собирать плоды в лесах Шили, и делал для нее самые красивые и аккуратные игрушки. И Тано лишили всего этого, стерев память и внушив, что Республика убила ее родителей. Вся жизнь оказалась идеально поставленным театром с прекрасными актерами и смертоносной, жестокой сценой.       Девушка в отчаянии кричит, разрывая и раздирая в кровь голосовые связки, она разбивает свои руки о каменный пол с той же силой, с какой била по блоку, что сдерживал воспоминания. Глаза горят, а голова до сих пор гудит и разрывается от новых, одинаково-ярких картин ее детства. А после каждый убитый ей республиканский солдат, каждый предсмертный крик и каждое одобрительное касание ледяных рук по ее плечам. Каждое «моя дорогая», звучавшее как самые родные и любимые слова. Объятия с монстром, которого она с детства привыкла считать кем-то вроде отца, и искренне любила.       Отчаянные истерические вопли срываются с искусанных в мясо губ, по которым стекает тонкой струйкой кровь.       Асока катается по полу в истерическом припадке, глотая горькие слезы, соль в которых попадает на раны на искусанных губах, провоцируя сильную боль. Она кричит, плачет, завывает, и не может контролировать свое тело, чувства, эмоции и то, что так и жаждет выплеснуться наружу волной истерических криков. И это продолжается более получаса, пока крики не превращаются в хриплые, слабые стоны. Асока напоминает раненное, умирающее животное, что тяжело хрипит и знает, что смерть ждет, и именно поэтому не зовет на помощь. И даже тихие, едва слышные всхлипы вскоре стихают, утонув в писке аппаратов и звуке бьющихся по полу колес, на которых передвигается медицинский дроид.       Впервые за долгое время, проведенное наедине с кошмарами, во сне Асока видит лишь темноту.

***

      Веки, налитые свинцом, удается приоткрыть с десятой, если не двадцатой, попытки, и первое, что бросается в глаза — то, что вокруг все плывет. Через несколько секунд зрение восстанавливается, а вместе с ним слух, чувствительность и память. Губы стягивает сухостью крови, следы которой бугорками остались на покалеченной и раскусанной острыми клыками части лица. Щеки стянуло от количества пролитых ночью слез, сейчас засохших на раздраженной коже. Руки, которыми Асока пытается шевелить, ноют и болят так, как будто она разбивала их о камень.       Она вспоминает, что разбивала.       Вспоминает себя, лежащую на полу и рыдающую, а сейчас помещенную обратно на кровать.       За окном — последние лучи уходящего солнца. Оказалось, она провела в отключке не только ночь, но еще и весь день, но последствия девушку интересуют в последнюю очередь. — Какого Хатта? — хрипит она, и сразу же меняется в лице, почувствовав, как горло дерет острыми когтями. Рядом катается самый обычный медицинский дроид, идеально отполированный корпус которого выводит из себя одной лишь своей идеальностью. Лазарет по-прежнему пустует, и Асока припоминает, как слышала недавно, что этот будет закрыт на реконструкцию, в то время как второй — более маленький — переполнен ранеными. Кажется, для нее просто не осталось места, поэтому и закинули сюда — в экстренной помощи ведь не нуждается, как и в постоянном контроле. — Приветствую, мисс, — по напряженной тишине наждачной бумагой проходится монотонный голос бесчувственной машины, которая чаще всего изображает сочувствие к пациентам. — Диагноз: истощение организма. Причина: отсутствие должного сна и отдыха, — на черном экране, встроенном в дроида, загораются какие-то символы, а железяка продолжает производить надоедливое пищание. — Рекомендаци… — Сама все знаю! — борясь с головной болью и усталостью, раздраженно шипит девушка — просто голос не повысить. — Не нервничайте, Вам ввели дозу успокоительного… — Это еще зачем? — задаёт она вопрос в той же манере.       Асока находится в какой-то прострации, врагами кажутся все, и хочется скорее уйти из пустующего зала. Хочется закрыться где-нибудь в маленькой комнате и подумать о том, что делать дальше, в то время, как какие-то глупые железяки удерживают ее здесь.       Асока хочет уйти как можно скорее. — Ночью вы были найдены на полу без сознания, предположительно, в попытке себя покалечить… — продолжает монотонный голос, от которого ей режет чувствительные монтралы. Тано все еще ненавидит этих дроидов, и ненавидит их еще со времен своего первого серьезного ранения. Эти железки проверяли ее каждый день по нескольку раз.       Сейчас у нее раскалывается голова, а навязчивое желание как можно скорее убраться отсюда не дает покоя. — Рекомендации…       После очередного писка ненавистного дроида, аппарат отлетает куда-то в сторону параллельно с тем, как девушка делает резкое движение руки в воздухе. Забавно, она сначала даже не замечает, что руки обжигает, а после понимает, что жжения нет. Кажется, теперь это тепло кажется правильным. Светящийся экран на корпусе дроида гаснет, а Асока судорожно поднимается с кровати, и, не найдя подле нее своей обуви, бежит прочь из зала прямо так, босиком. Бежит, а ноги словно наливаются свинцом, настолько тяжело, и организм требует отдыха. Болит все и везде. Тано это абсолютно не волнует, но выйдя за двери пустого лазарета, девушка сменяет бег на быстрый шаг. Она не знает, куда бежит и от чего убегает, просто идет вперед, по коридору, и старается прятать взгляд ото всех, кого встречает на своем пути.       Лестницы сводят с ума, но Асока, прибывающая в неком трансе, продолжает идти. Каждый шаг отдается болью, каждая ступенька приближает ее к кошмару, но она словно чувствует, что так и должно быть, она словно даже уверена в том, что делает, поэтому и продолжает идти. В голове грохочут фейерверки, или, может, взрывы, тогрута так и не определила, но что-то разрывает ее сознание изнутри. Обилие информации никуда не исчезало, все это продолжает терроризировать сознание, и каждая мысль заполняется болезненными напоминаниями о том, где на самом деле правда. Весь хрупкий мир, построенный на лжи новых воспоминаний и вживленных в ее сознание идей, раскололся спустя одиннадцать лет, на протяжении которых Тано в нем жила более или менее спокойно. Ее мир оказался разрушенным, и кто знает, что бы было, если бы она не сдалась и не попросила о помощи.       Сколько бы еще времени она жила в неведении, продолжая порой лежать в кровати, понимая, что не уснет, и пытаться вспомнить родителей? Сколько бы еще канцлер Палпатин играл в свои игры, продолжая навязывать ей свои идеи, подстраивая все так, чтобы они казались чем-то важным и для нее тоже?       Асока понимает, что обязана сделать хоть что-то, только бы еще один человек не стал тряпичной куклой в руках коварного манипулятора, в сети которого попала и она. Тано останавливается на месте, замирает на середине коридора, пытаясь понять и разложить по полкам тот ужасный бардак, в который превратились все ее мысли. Не получается Думать Осознавать       Но глубоко в душе девушка понимает, что должна.       Должна попытаться помочь тому единственному, от которого на данный момент зависит все. У нее нет четкого понимания того, что делать и как объяснить Скайуокеру все, что происходит, она даже не знает, что конкретно нужно говорить, какие могут быть последствия, и чего эта правда может ей стоить. В голове звоном огромного колокода бьет мысль о том, что она не позволит Дарту Сидиусу сделать марионетку из того, кто дорог ее сердцу. Теперь девушку ничто не удерживает от этого признания, а с черными стенами в ее сознании разбилась и необходимость считать Избранного своим врагом. Кажется, теперь она готова сделать все, только бы защитить его, и вытащить из когтистых лап коварного монстра, который уже подбирается все ближе и ближе к нему.       До этого она была обязана отрицать свои чувства, а сейчас понимает, что они стали главной причиной, почему она хочет бороться. Она будет сражаться не только лишь ради того, чтобы отомстить своему кукловоду, она будет сражаться за то, что дорого ее сердцу.       Асока слушает тишину вокруг, а тишина говорит с ней. И тишина говорит, что нужно бороться за то, борьбу за что она считает правильным и справедливым. Нужно хотя бы попытаться защитить Энакина, который одной ногой уже на Темной стороне, девушка все еще помнит свой ужас от созерцания янтарных искр на фоне голубого океана глаз. У нее есть еще шанс все это остановить, а думать и продумывать все дальше этого не хочется.       Хватит строить большие планы, они ведь всегда могут быть разрушены одним лишь случайным обстоятельством.       Тано не знает, что делать, стоя перед знакомой дверью и смотря на идеальную гладкость светлого дерева. Сила подсказывает, что Энакин там, а Асока даже не удивлена, что он не пришел проведать ее перед этим — слишком устал после миссии. Она просто знает, настолько крепко чувствуется связь между ними. И не думая более ни секунды, она дрожащей рукой отбивает некий условный ритм по двери — тот, который использовала только она, приходя по ночам в комнату Скайуокера. Один — два — один — три.       За дверью — тихие шаги. Девушка изо всех сил растягивает губы, пытаясь улыбнуться так, будто счастлива видеть мужчину, в реальности же ее внутренние органы скручиваются, а поджилки трясутся от страха. Тано не понимает, как ей быть, с чего начать, где искать слова. — Асока?.. — первое, что слетает с уст джедая, смотрящего на тогруту с удивлением. — Привет, — нервно выдыхает она, натянув улыбку, и кажется, что Энакин даже не замечает этой фальши. Вроде бы действие привычное, Тано часто играла, но сейчас ей отвратно подделывать эмоции. Но она должна, а если бы не играла — уже бы сорвалась на истерический хохот, перемешанный с плачем. Она всегда была хорошей актрисой, жаль только, что привычная сцена изменилась. — Энакин, послушай… — Ничего не говори, — чувствующий вину, Скайуокер не позволяет ей даже начать, желая извиниться как можно скорее. Они попрощались не очень мирно, а на связь девушка так ни разу и не вышла за все эти дни. Энакину действительно жаль. — Я знаю, мы… не очень хорошо попрощались, и я… прошу прощения за это, — почти на одном дыхании произносит он.       Асока просто проходит в комнату, закрыв за собой двери. В комнате темно, свет выключен. Остается надежда на то, что хотя бы предпологаемые темные круги вокруг красных глаз эта темнота скроет, лишая ее надобности прятать лицо. Она знает, что должна сначала ответить, а потом говорить что-то еще, но слова путаются в голове. В темноте ей не так страшно смотреть на джедая, пусть Асока до сих пор и чувствует себя маленькой и хрупкой рядом с ним. — Я и не злилась, — она улыбается более-менее по-настоящему. Губы болят от такой улыбки.       Она не может взять и сказать о том, как скучала и как хотела поскорее увидеться. Потом это желание мутировало в навязчивую идею открыть правду как можно скорее. Вся нежность отошла куда-то на задний план.       Грудная клетка незаметно подпрыгивает, хорошо, что в темноте этого не видно. Растерянная, девушка глубоко вдыхает, так, будто в последний раз. Она прочищает горло и успевает лишь нервно произнести одно жалкое: — Послушай… И оказывается перебитой: — Давай, не будем об этом? Асока, ты и представить себе не можешь, как я по тебе соскучился, — и он не врет. Действительно скучал, и жалел, что не удержал себя от грубости и повышения голоса тогда, в ангаре. Энакин чувствует себя виноватым.       А Асока с досадой кусает губы, поняв, что упустила свою возможность. И она бы попыталась еще раз, попыталась бы найти нужные слова и сказать все так, как оно есть — пусть она и не знает как — если бы Скайуокер не перебил ее поцелуем, обхватив лицо руками. И ей сносит крышу, как это бывает всегда, стоит лишь сломать границу и подойти ближе дозволенного. Эмоции неустойчивы, контроль над собственным «я» утерян. Асока отвечает, целует жадно, так, словно в последний раз. Раскусанные ночью губы нещадно болят, Тано даже удивляется тому, как это Скайуокер не заметил частичек засохшей крови. Хотела бы она оттолкнуть джедая, остановить, сказать лишь, чтобы выслушал, но понимает, что у нее этого не получится, когда он подхватывает ее на руки, уходя в глубь комнаты, так и не разрывая поцелуя.       Скайуокер несет ее, словно тряпичную куклу, которая не способна сопротивляться, у нее банально нет сил этого сделать, и остается лишь поддаться, и жадно, настойчиво целовать любимые губы. Она забывает, зачем пришла, не в силах сопротивлятться, и убеждает себя в том, что у нее просто нету возможности открыть правду. В детали девушка не вдается, мысли улетают в космос. Она словно знает, что в последний раз целует любимые губы.       Энакину ее не хватало, не хватало чего-то, что заполняет одиночество. Ему не хватало любимой и такой близкой Асоки, рядом с которой становится теплее. И он наслаждается каждой минутой, которую может провести с ней, не важно как, лишь бы была рядом. Тано же не может думать ни о чем, она лишь поддается поцелуям и прикосновениям там, где касаться грешно. С губ срываются стоны — тихие и сладкие. Шестое чувтсво подсказывает о чем-то нехорошем, поэтому она делает все так, словно в последний раз.       В коридорах Храма тоже темно. А еще очень тихо, и нет ни души.       И в то время, когда одна из комнат наполнена приглушенными стонами и томными вздохами, в тишине коридора темная фигура внимательно вслушивается в каждый звук, стоя за дверью.       В синих глазах загорается недобрый огонек.