Своя среди чужих

***

      Тишина Храма заставляет ступать также тихо, только бы ненароком не разбудить никого, проходя по коридору. Отчего-то в этом крыле ночами безжизненно, в отличии от остальных частей святой святых, где джедаи постоянно ходят из стороны в сторону, спеша то к ангарам, то еще куда.       А тут так тихо, что даже шелест длинного платья из плотной черной ткани слышен грохотом — так Баррисс кажется, когда она ненароком наступает на подол в темноте. Ноги едва ли волочатся по полу, а мариаланка не может перестать думать о том, что в бою так не уставала, как устала в заполненном ранеными лазарете, понятия не имея о том, куда же делась Асока, обязанностью которой было помогать там. Баррисс пыталась найти эту девчонку, но найти не получилось, и быть там с самого утра, и до поздней ночи пришлось именно ей — одной из многих, с добрым сердцем и желающей помочь другим. Даже если безответственная и непокорная до сотой степени Тано решила забыть о своих обязанностях, хотя это стало последствием одного из выговоров, сделанного магистром Винду за погрешность в бою.       От этого Оффи обидно, действительно обидно. Обидно, что Тано все с рук сходит, а она бегает по всем параллелям на полу — за медикаментами, за бинтами, на советы. Глобальные, огромные и разрушительные миссии таким и заканчиваются — полным лазаретом. Баррисс от этого грустно.       И тишина давит — она хочет скорее прийти в комнату и упасть на кровать, закрыть глаза и провалиться в сон, отдохнуть.       Края уха касается какой-то шорох, слишком громкий, чтобы идти откуда-то из конца коридора. Из любопытства мариаланка осторожно подходит к двери, являющейся источником звука, и от усталости даже отчета не отдает себе в том, где была грань, и в какой рамке ей нужно быть, не выходя за пределы. Любопытство в девушке играет, и сильнее разыгрывается вместе с сильным непониманием — из-за двери раздается голос «подруги», что сегодня чуть ли не подставила Оффи, свалив на нее свои обязанности, которые были даны им обеим поровну, причем Баррисс взяла их добровольно, из сострадания, а для Тано это стало наказанием. Глаза расширяются от осознания того, что и стоны, и вздохи, томные такие, тоже принадлежат Асоке, высокий и звонкий голос которой не спутать ни с чем. И происхождение подобных звуков тоже сомнениям не подлежит. А еще Баррисс знает эту дверь — единственную из очень светлого дерева, замененную по причине того, что обладатель комнаты ее выломал однажды. Девушка в причины не вдавалась, вопросов по поводу сломанного имущества не задавала, но отчетливо помнила, что Энакин Скайуокер живет именно за этой дверью.       И ногти резко впиваются в стертые до мозолей ладони, лицо Баррисс из непонимающего становится шокированным — шокированным не только от того, что Тано на это променяла свои обязанности, но и от того, что эта девчонка позволяет себе, являясь одной из нерешаемых проблем Храма джедаев. Не только нерешаемой — неустранимой тоже.       Она, прибывшая сюда взрослой, неумелой и чрезвычайно наглой, она, которая, как сама говорила, ворвалась в Зал Совета ради того, чтобы ее выслушали, когда слушать никто не хотел, и она, бросающая шуточки в сторону своего Мастера. Мастера, которого обязана уважать и учиться у него, а не приходить в его комнату ночами! Порой Баррисс теряла контроль и злилась от того, что судьба ее свела с этой девчонкой, которая едва ли не срывает их общие миссии, которая верит, что ее наглость и своенравность будут поощряться. Баррисс обидно, что такие, как Тано, внимания магистров заслуживают, а не те, кто на протяжении многих лет ног и рук не чувствовали после тренировок, детьми плакали по родителям и провалили несколько спаррингов перед тем, как стать падаванами. Мариаланка лучше других знает, о чем говорит, до сих пор помнит то, как старалась и как училась ради шанса.       Точно такой же шанс прилетел Тано прямо в ее руки, которые — Оффи услышала из-за двери — обхватывают не только световые мечи весьма умело. И касаются того, чего запретно касаться. И как же грязно.       У девушки мгновенно появляется желание отмыться.       В ней ревность бьет ключом, совместно с чувством ужасной несправедливости и нарушения правил, которые юная мариаланка чтит, наизусть помня Кодекс, который Асока, казалось бы, даже не читала. И Баррисс больно от того, что тогруте все это будто бы позволено. Отношения с мастером — пересеченная грань. Баррисс злится, ведь порой не может оставаться спокойной тогда, когда чувства не усмирить и они пробиваются через трещины плотины ее спокойствия, в то время как мастер Луминара всегда указывает ей на это. Она не указывает на эмоциональную и несдержанную Асоку.       Баррисс за справедливость, а справедливым было бы избавиться от нарушителя спокойствия и того, что перечеркивает священные строки.       В голове громом бьет одно только «неустранимая», а в голубых глазах недобрым знаком загорается янтарная искра. Слишком многое происходит вокруг чтобы оставаться спокойной, уравновешенной, а вездесущая Асока является причиной бесконечной зависти и ревности Оффи, которая всю жизнь сражалась за все свои места, в то время как наглая девчонка всего лишь… появилась.       Уши вянут от того, что за дверью происходит, противно от прямого несоблюдения Кодекса, двух шепчущих слова страсти и какие-то признания голосов, и доказательства того, где место этой девчонки. В смешанных чувствах Баррисс отходит от двери, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. Ее цель в другом конце коридора, и пусть до последнего в ней сопротивляется та Баррисс, что верна правилам, что доверяет не эмоциям и чувствам, но сильнее та, в которой кипящая злость и зависть выливается за края котла терпения, делает шаги к поставленной так быстро цели. Она ведь за справедливость, и справедливо было бы наказать нарушительницу покоя, равновесия и ее собственного эмоционального баланса, поэтому Оффи, даже забыв о том, что стоило бы соблюдать тишину, быстрыми шагами идет в то крыло, в которое обычным лицам заходить не стоит. Туда, где обитают представители Высшего Совета.       И плевать даже на то, что поздний вечер — а может, даже и ночь — в мариаланке загорается желание избавить Храм Джедаев от одной большой проблемы, и от одной огромной причины ее черной словно Тьма зависти. Девушка с волнением считает удары своего сердца, попадающие в ритм ее быстрым шагам, и не замечает того, как уже стоит перед нужной дверью, решая, ударить ли дерево дрожащей рукой, или развернуться назад, подумать еще раз, и смириться с тем, что Асока Тано всегда и во всем будет на шаг впереди — как же несправедливо.       Оффи напоминает себе об этой несправедливости в момент, когда руку хватает судорогой, и она отбивает хаотичный ритм по двери. За это ей влетит, сильно влетит, но мариаланка говорит самой себе, что так правильно, так справедливо, и это то, что она должна сделать. — Падаван Оффи! — словно наждачной бумагой по ушам, и Баррисс даже готова отпрыгнуть назад от страха.       Тяжелый взгляд магистра Винду гвоздями прибивает ее к полу — словно маленькую, хрупкую, беззащитную, словно игрушку, но девушка не отступится от своего. Она меняет свою злость на страх и почтение, на глубочайшее поклонение. Она знает, к кому обращаться, знает о том, как Мейс Винду недолюбливает эту девчонку, знает, как магистр хочет избавится от нее.       Асоке стоило бы меньше болтать, она сама вырыла себе могилу своим длинным языком, думает Баррисс, смотря в глаза мужчины с глубочайшим извинением. — Магистр… я прошу прощения за дерзость… — мямлит Оффи шепотом, и даже во мраке видит искры, которые в нее пускает джедай. Но, кажется, она хотя бы его не разбудила, отчего становится немного легче.       Девушка не забывает о своей изначальной цели. — Что ты себе позволяешь? — сквозь зубы цедит мужчина. — Не позволила бы, магистр, не будь это таким важным… — О чем ты говоришь?       Баррисс понимает, что начало положила, а остальное чтящий правила Мейс Винду разведает сам, ей лишь нужно указать направление, и оставить вопрос. Остальное — совсем не ее работа, ее дело — сказать. — Вам… самим нужно это увидеть, — настолько, насколько это возможно, девушка изображает испуг.       И пусть в фальши и игре нету равных лишь свободолюбивой до беспредела Асоке, Баррисс тоже кое-что умеет.       Причину своей зависти она устранит, а наглая девчонка больше не будет опережать ее во всем, в чем только можно.

***

      Асока дергается на месте, резко открывая глаза. Звук ключа в замочной скважине не проходит мимо прекрасного слуха, но девушка даже понять не успевает того, что конкретно происходит, как свет разрезает ее глаза, ослепляя на несколько секунд. Энакин даже взглянуть на нее не успевает, вскакивая на кровати, и в ужасе встречаясь взглядом с бездной черных глаз магистра Винду, который метает молнии в обоих.       До Тано медленно доходит происходящее, поэтому она лишь в страхе вглядывается в высокую фигуру, что стоит в дверях, и нервно сглатывает, не зная, чего ей опасаться — того, что их поймали, или того, что последует за этим. Сердце бьется, в то время как магистр тяжело дышит, стоит в проходе, будто не веря своим глазам, и сжимает рукой дверной косяк. Тогрута не понимает, как такое могло случится, ведь не имеет право никто заходить в комнаты вот так, посреди ночи. Этот же вопрос мучает и остолбеневшего Скайуокера, который разгара боя боялся гораздо меньше, чем этого. И до последнего надеялся, что все удастся сохранить в секрете от Ордена.       Не получилось. — Асока Тано… Энакин Скайуокер… — Энакин мог бы поклясться, что впервые слышит такую злость в голосе магистра, что всегда пропагандировал спокойствие и умиротворение как строки Кодекса. Винду много раз его отчитывал, много раз клялся лишить всех прав и сослать в сельскохозяйственный корпус, но никогда в своей жизни джедай не видел магистра Винду в таком состоянии, словно искры метающего во все стороны.       И этот взгляд после переходит на напуганную Асоку, что пытается натянуть на себя тонкое одеяло и хоть как-то закрыть себя.       Одеяло не спасет ее от дальнейшего кошмара, она это знает. — Магистр Винду, позвольте… — Попытайтесь, падаван, попытайтесь все это объяснить. А лучше перед Советом! Рассвета дождетесь здесь, и двери будут закрыты. Думаю, Высший Совет очень заинтересуется вашими… делами. — Магистр! — вырывается у Энакина, и на второй план отходят мысли о том, что подобные выпады едва ли помогут ситуации — скорее, совсем наоборот. — Не в этот раз, Скайуокер, — скрипя зубами тянет старший джедай, что так яростно стреляет молниями в пару, и блеск в черных глазах виден даже на расстоянии. Может, впервые в жизни магистр Винду не против того, чтобы нарушить одну лишь строчку Кодекса. — От этого… — слышно даже, как мужчину словно передергивает на секунду. — Вам не отвертеться!       Удар двери силен настолько, что еще бы больше — и вновь пришлось бы менять испорченное имущество, а звук ключа в скважине не говорит ни о чем хорошем.       Слова застревают в горле, даже не родившись, ведь пребывающая в затуманенном ужасом состоянии Асока даже не знает, даже слова ни одного не может найти во Вселенной чтобы описать то, что чувствует. Словно небеса с титановыми облаками обрушиваются на плечи, ломая кости и прибивая хрупкую куклу к полу, но она все сидит, укрывшись одеялом по самый нос, и поджав к груди дрожащие под ледяными от страха пальцами колени. Горло сдавливает, а ком словно перекрывает ей кислород, Тано задыхается, тонет, падает туда, где бездна зовет, но в то же время продолжает неподвижно сидеть. Нет сил плакать, все до последней слезинки она ведь выплакала уже прошлой ночью, а слезами она себя не спасет от мыслей о самом худшем. Асока чувствует себя эгоисткой от того, что не думает ни о Скайуокере, ни о ком-либо еще, только о себе и том, что одна оплошность, одна случайность переломала все, что она едва ли начала заново выстраивать.       И раскроила себе руки по неосторожности.       И всю ночь не удается даже глаз сомкнуть, спать не хочется, говорить тоже, и слез совсем нет, тогрута просто сидит, до крови кусает губы, на которых раны не успели зажить, и как за спасительную нить хватается за тепло, которое приносят объятия Скайуокера, потерянного гораздо глубже в лабиринтах своих страхов и сомнений. И он чувствует, что теряется, ведь понимает, что счастье у него отнимут также быстро, как и дали, заставив выбрать падавана. А сейчас он просто не знает, что может сказать, ведь и сам бы не поверил выкрашенным фальшью словам про то, как все будет хорошо, ведь ни черта хорошего не ждет их на Совете, что начнется с первыми лучами солнца. В неизвестности просвечивается их конец, который Энакин подсознательно видит и знает, что не сбежать. До последнего не хочется верить в то, что это происходит, что двери комнаты действительно открылись, что магистр Винду поймал их, что случилось именно то, чего стоило с самого начала бояться.       Оба прекрасно знают — пусть и не говорят об этом — что ждет их за тяжелыми дверями, и что вместе им не остаться. Повезет, если не разлучат без единой возможности когда-либо в жизни еще раз взглянуть друг другу в глаза.       Повезет, если живы останутся после этого суда — магистры их взглядами в горсть пепла превратят. И до самого рассвета с дрожащих губ не слетает ни слова, ни даже вздоха, что мог бы издать шум — тишина безжалостно забивает гвозди в ладони, в легких горит огонь. Только Асоке холодно, настолько холодно, что даже титаническая тяжесть сильных рук на ее плечах не ощущается теплом. Асока тянется к этому теплу изо всех сил, ведь это — единственное настоящее, что осталось у нее.       Сколько раз она порывается разлепить потрескавшиеся губы с засохшими каплями крови, сколько сил вкладывает в тяжелые вдохи, но страх, ужас, тысячи сомнений не дают ей возможности заговорить. Несмотря на то, что подсознание знает о том, что больше не будет ни одного шанса, девушка молчит. Никакие слова не помогут, а что еще они могут? Они, запертые в клетке, они, которых с утра ждет нечто хуже казни, хуже пыток и наказаний — отпускать ни Энакин, ни Асока не умеют, зная о том, как это сложно. Они как битые стекла, но все равно друг о друга трутся, пытая и разрезая, но разными зарядами друг друга притягивая. И вряд ли такую связь можно разорвать, не причинив друг другу моральной боли, возведенной в высшую степень по шкале. Энакин знает о том, что значит — отпускать. Асока понимает, что отпустить не готова.       Слишком многое растворяется в летящем времени, а утром стража стеной отгораживает от посторонних, и ведет по резервным коридорам — магистры умны, никто не хочет шума. Никто не хочет портить репутацию чистого и светлого Храма джедаев.       Шаг за шагом, ноги наливаются тяжелейшими металлами Вселенной. И больно — так больно, что кажется, будто органы кромсают на атомы.       У Энакина сердце сжимается, стоит ему только услышать, что в зал он зайдет один, ведь предчувствие подсказывает, что и Асоку ждет та же участь. Он боится оставить ее одну — словно поле боя, где в нее будут стрелять раз за разом, пока в осколки не разобьют и не сломают. Энакин их знает.       Под тяжелыми взглядами он проходит в центр светлого зала, и молча опускается на одно колено, приготовившись принимать сотни тяжелых, едва ли не смертельных ударов. Жалеет ли он обо всем?       Нет!       Ни разу, ни на секунду Скайуокер не пожалел, что Судьба столкнула его с некой Асокой Тано, он не жалеет, ему плевать, ведь оно того стоило — узнать, что всегда найдется тот, кто своим теплом почти залечил кровоточащую рану, дал шанс снова полюбить. Энакин ни на секунду не пожалел о том, что подпустил ее ближе, что признался самому себе в том, как сильно он нуждается в этой девчонке, как хочет видеть ее рядом. И даже укоризненные взгляды членов Совета, будь они реальными, или голограммами, не пугают его так сильно, как возможность отпустить свое счастье, потерять ее, а вместе с ней и баланс.       Едва ли склеенный из осколков, и готовится вновь быть разбитым жестокостью и жесткостью правил. — Энакин Скайуокер… нарушитель порядка, не подчиняющийся правилам священного Кодекса, осквернивший веру джедаев… — тишина нарушается самым ожидаемым для джедая — голосом магистра Винду, что стоит прямо перед ним со скрещенными на груди руками, и такой напряженный, что желваки на лице играют.       Скайуокер знает, что обязан смотреть в глаза. И он смотрит, в ответ прожигает взглядом. В душе кипит ненависть к магистрам, к правилам, ко всем, кто пытается отобрать у него то единственное, ради чего хотелось бы именно жить. Жить не под статусом генерала и Избранного, жить не в рамке, в которой запирают правила да Кодекс, а именно жить — каждый день смотреть в прекрасные голубые глаза, обнимать, говорить, что нуждается, что любит, черт возьми.       И это хотят забрать так, как забирают все. — Довольно, магистр, осведомлен уже я о причинах пребывания его здесь, — резкое возражение гранд-магистра Йоды прерывает как размышления Скайуокера, так и пламенные речи магистра Винду. — Прошу дать мне слово, магистры, — Скайуокер медленно оглядывается, и смотрит на каждого из присутствующих — терпеливо ждущих чего-то. — Сожалею, мастер Скайуокер, но такие вопросы и решения пересмотру не подлежат, к оправданию не допускаются, — доносится будто бы даже по-настоящему сочувствующий голос Шаак Ти. — И решение принято.       Энакин смотрит в глаза Оби-Вану — единственному, кто мог бы понять, мог бы простить. Будто бы бывший учитель действительно понимает, будто бы видит то, как страдает Скайуокер. Будто бы даже готов сказать, что Энакин не провинился в очередной раз, хотя ошибка колоссальна, а последствия будут.       Он пытается извиниться. — Привязанности не просто так запретны для джедаев, но Вы, Скайуокер, и Ваша… ученица… — желчь в голосе магистра Винду так заметна, а он и не пытается этого скрыть, пытаясь, скорее, сжечь этой кислотой всех вокруг. Энакину не по себе от упоминаний об ученице, ведь он даже вспомнить не смог, когда в последний раз называл ее так. — Это невообразимо! — повысивший голос джедай выдергивает его из размышлений.       В голове у Скайуокера стук сердца отбивает бешеный ритм, вот только он знает, что слышит совсем не свое сердце.       А Асока по ту сторону двери под контролем охраны считает каждый удар, разбивающий ее мир на осколки посекундно, и дрожит, сама разбивается от страха перед неизвестностью. Она ждет, а в легких огонь сжигает воздух, и девушка задыхается. Она не знает, за кого боится больше — за себя, или же за Энакина, которого Совет пытается сломать окончательно, будто они не знают, что он и так надтреснутый, и ему малейшего толчка будет достаточно для падения. Тано стоит на дороге, что уходит в разные стороны, и не понимает, куда бежать, и за что бороться, пока в голове мысли судорожно проскальзывают, не задерживаясь дольше секунды. Один путь — пустить все на самотек и ждать, пока магистры примут решение, за которым не последует ничего хорошего, второй же — попытаться хоть что-то изменить, лишь бы Энакин от этого всего не пострадал. Воспоминания о том, как в его глазах загорался золотой огонь, заставляют спину покрываться каплями холодного пота, и тогрута чувствует, что ему уже немного осталось. Недолго до падения. Она ведь знает, как джедай дорожит ей, она ведь сканирует его рентгеном, она чуть ли не жила в его голове и знала каждое чувство, что направлено к ней. Он ведь сломается, сломается окончательно, потеряв свой единственный Свет, а она знает, какая участь ждет мужчину после подобного перелома — враг только и ждет, чтобы обвить кисти его рук веревками, да играть так, как вздумается. И как бы ни было больно это признавать, но Асока готова сделать все, только бы защитить Скайуокера.       Она пытается понять, как быть, за считанные секунды, и отчего-то ее настигает пугающее своей реалистичностью чувство дежавю, все вокруг выглядит так, будто изо всех сил пытается напомнить ей об одном лишь злополучном поступке, который однажды уже спас ее, и Тано надеется, что спасет еще раз. Не так, как тогда, но самодеятельность может помочь ей — вдруг, вся злость магистров переместится на нее со Скайуокера.       Ей отделаться сельскохозяйственным не страшно, а он для провинившихся падаванов всегда считался худшим наказанием. Асока готова ко всему, даже собой пожертвовать, лишь бы Энакину хоть как-то помочь, а вместе с ним и Галактике в целом.       Ее мир разламывается на частички пазла и за секунду складывается в общую картину вновь. Просто так правильно, просто девушка чувствует, что должна сделать хоть что-то в противовес всему, что натворила за свою недолгую жизнь. Черноты в ее душе это не смоет, но пусть она сделает хоть что-то по своему выбору, потому, что знает, что так будет лучше.       Наплевав на стражу, что стоит рядом, девушка рывком делает быстрые шаги к дверям большого зала, и толкает их что есть силы и духа. Наплевать на правильность, неправильность, противоречивость, на охранников, что хватают ее руки мгновенно, стоит ей влететь в светлое помещение, на шокированные и удивленные лица членов Совета, на такой родной, но напуганный взгляд Энакина, стоящего посередине помещения.       Это ее выбор, и ее ошибка.       Безмолвные охранники держат ее под руки, но Тано понимает, что нужно действовать. — Мастер Скайуокер невиновен, магистры! — отчаянно выкрикивает она, когда ее уже готовятся утащить обратно за двери под разъяренный взгляд магистра Винду. Кто-то из присутствующих чувствует дежавю наравне с ней, и Тано жалобным взглядом извиняется перед магистром Пло, который стоит в стороне, и перед Йодой тоже — перед теми, чьи ожидания только что разбила. Даже если ей не было дела до чувств всех этих магистров, даже если она искусно ими манипулировала, тогрута в какой-то степени чувствует вину, пусть и небольшую. Может, ей даже жаль — магистр Пло ведь был ее дорогой сюда, и пусть она лгала, играла, давила на жалость — он поверил в нее. А магистр Йода, что жестом показал охранником отпустить ее, чем Тано мгновенно воспользовалась, вырываясь из больших рук, всегда стоял на ее стороне. Она смотрит именно в глаза гранд-магистра: — Я приношу глубочайшие и самые искренние извинения за дерзость и неповиновение, но умоляю о разрешении на слово, — без единой запинки, четко и уверенно произносит девушка, обводя взглядом просторное помещение.       Только под конец Тано переводит его на Энакина, который — заметно — взволнован не меньше нее. Он бы ей не позволил такого сделать, жаль только, что Асока редко его слушалась, а если точнее, то в одном случае из десяти (сотен? тысяч?). Но как никак, а Тано пытается сказать, что просит за все это прощения, и ей действительно жаль, что все так далеко зашло.       В какой-то степени они оба виноваты.       В какой-то степени они оба боятся до пузырей кислорода, лопающихся в венах, и до дрожи каждой клеточки тела, пытаясь сделать вид, что этого страха не испытывают. — У меня дежавю, падаван Тано, — льется ядом голос, который раздирает ей в кровь и мясо монтралы.       Асока знает о неприязни (ненависти) магистра Винду к ней, на этом и сыграет — в подобных манипуляциях ей просто нет равных, как в этом зале, так и во всем Храме. Осталось только гнев Винду отвести от Энакина и направить на себя — она как-нибудь отделается. Она всегда выходила сухой из воды под разгневанными взглядами магистров, может, и в этот раз удастся. — Магистр Йода, прошу, позвольте сказать… — она прочищает горло, и голос словно в мгновение садится. Были бы тяжелые взгляды выстрелами — на коже бы красовались опаленные раны от алых лучей. Она все еще чего-то ждет, стараясь более не смотреть Энакину в глаза, и закрывая от него свои мысли, пусть ее блок словно попадает под бомбардировку. Тано ведь его чувствует. Извиняясь мысленно, девушка опять переводит взгляд надежды на магистра Йоду: — Оправдания ведь заслуживает каждый… — Говори, — магистр делает удар по полу своим посохом, прекращая перешептывания остальных присутствующих.       Скайуокера тогрута все еще отчаянно пытается избежать — он ведь всего этого не одобрит. Определенно. — Как бы я не хотела остаться идеальной в ваших глазах, — даже в такой серьезной ситуации девушка не способна удержать себя от тихого смешка, увидев только лишь взгляд Мейса Винду, и его реакцию на ее слова. Опять преувеличения. — Как бы хотела доказать, что давным-давно вы не совершили ошибку… я не могу. И вряд ли мне подвластны мои чувства… — в чем здесь искренность? Опять приходится эти эмоции из себя давить, ведь настоящая Асока стояла бы против этих джедаев особняком, никого не подпуская к омуту своих истинных чувств и сожаления, а эта — вновь та, что кукла фарфоровая с набором отработанных эмоций и поношенных масок — готова выйти на сцену и начать очередное шоу. Она замолкает на несколько секунд, и нервно выискивает трещинки на светлом полу. То, что Свет победил в ней Тьму, не сменило личности, и Тано осталась все той же Тано, которая свысока будет смотреть на чистых до рези в глазах магистров, и лгать ради цели. — Но мастер Скайуокер был против этого, — закончив, тогрута находит в себе силы взглянуть на бывшего учителя, что покорно молчит, дожидаясь конца, но в то же время горит в желании сорваться и остановить ее от этой ошибки. Ей не нужно читать его чтобы понять. — Магистр Йода, магистр Винду, вы о моей целеустремленности знаете лучше других. Не мастер Скайуокер — только я одна виновата в этом, — с горем пополам девушке удается закончить.       Она крошит надежды Энакина в пыль, развеивая их своими словами, а мужчина, скованный, остается на месте, и знает, что не имеет права вмешаться сейчас, пусть и очень хочет. Он до конца не знает, что делает Асока, и чего добивается. Воздух накаляется, и напряжение звенит в нем, бьет по ушам, в то время как присутствующие просто шокированы наглостью этой девчонки, молча сидят на своих местах и смотрят с искрами в глазах. Энакин поражен ее бесстрашием, которое он тоже этой глупостью хотел бы назвать. Он хочет кричать, чтобы остановилась, хочет наорать на нее громко, только бы она прекратила, только бы замолчала и не прыгала под удар, который вполне мог бы ее переломать, магистры ведь этого просто так не оставят.       Асока роет себе яму, но Энакин не уверен, будут ли шансы вытащить ее оттуда. — Вас было двое! — крик магистра Винду отражается от стен вместе со звуком удара подошвы сапога о пол. — А желание было только у одного! — Тано резко вскакивает на ноги и смотрит так, будто бросает вызов. Поединок слишком неравный. — Хотите наказать — меня и наказывайте. Даже если в сельскохозяйственный пожизненно сошлете — я заслужила!       Легкие сжимаются и ей тяжело дышать. Что-то словно жжется, режет, пытает, но тогрута ждет их слов, приговора, того, что они сделают с ней — только с ней одной, как она надеется. — Мне прискорбно это говорить, но все не обойдется лишь сельскохозяйственным корпусом, Асока, — боже, если бы она только могла смотреть на того, кто говорит, но не может — перед магистром Пло ей стыдно, и отчего-то действительно жаль. Келдорианец ведь нашел ее — пусть и заводную игрушку, что чувства меняет масками — и сделал все возможное, только бы добиться его обучения. Вряд ли Тано жалко прощаться, к джедаю ее даже теплые чувства не привязывают, но ей почему-то жаль. Прощаться.       Это слово пробегает в сознании резко, неожиданно, и тогда-то Асока понимает — предполагает — во что она ввязалась. Сердце начинает бешено колотиться. — И Вы понесете заслуженное наказание… — кажется, это было сказано Китом Фисто, но девушка даже не смогла разобрать полностью.       В сознании плывет густой туман, через который девушка едва ли осознает, что только что натворила, не просчитав заранее ситуацию и не оценив свои шансы трезво. Она до сих пор верит, что просто себя накручивает, и даже от такой ситуации сможет отделаться, в то время как даже Энакин уже понимает, что только что произошло. — Магистр Винду! — отчаянно выкрикивает джедай, вскакивая на ноги по примеру Тано. — Вам, Скайуокер, слова не давали! — Не надо, мастер, Вы же знаете правду, — Асока смотрит ему в глаза, и умоляет, отчаянно умоляет просто молчать, просто верить ей, пусть и сама не знает, как далеко зашла на этот раз. Точка невозврата. — И мне жаль, что я стала причиной всего этого, — но вместо этих слов стоит ее «мне жаль, что так вышло, СкайРокер.»       У Энакина темнеет в глазах, но он продолжает тянуться к любимой.       «Что же ты натворила, Асока?» — он удивляется, что Тано позволила ему пролезть в ее голову.       «Иначе не могла» — она словно выталкивает мужчину из своей головы. — Асока Тано, по решению Совета Вы лишаетесь всех титулов, присвоенных Вам за время пребывания в Храме, — раздается голос магистра Винду, который теряется в звуках бьющегося стекла, и осколков, что протыкают сердце Тано. Оно пропускает удар. — С этого момента Вы больше не принадлежите Храму Джедаев и не имеете к нему никакого отношения. Ваш световой меч…       В глазах — темнота. Асока не понимает как, но держа за плечи, охранники выводят ее из зала чтобы доставить в комнату, где ей дано время на сбор вещей и всего, что ей нужно, но девушка резко пресекает одного из них, сказав, что уйдет прямо сейчас. Она помнит, до сих пор помнит один лишь взгляд магистра Йоды, который, наверно, не забудет никогда в жизни — такой проницательный глубокий, что будто кричит о том, что он все знает. Поэтому последнее слово осталось за Винду, в то время, как тронувшегося побежать за ней Энакина Совет вынудил остаться. Асока точно знает, что они снимут с него все, в чем хотели обвинить, Избранный слишком сильно им нужен.       А она больше всего на свете хотела бы сорваться на бег, в то время как мерзкие руки удерживают ее, и ведут ко входу, не проявляя на каменных лицах ни эмоций, ничего. Утренний свет слепит глаза девушки, а в груди зияет рана — она разбила то, что так и не смогла построить, нарушила свое собственное желание защитить того, кого смогла почерневшим сердцем полюбить так, как никогда не любила, и никогда больше не полюбит — за то, что сделал ее ей. За то, что сделал настоящей и просто заставил увидеть ее собственный мир таким, какой он есть. А вход в Храм для нее навеки закрыт по решению Совета — за большими дверями остался световой меч с изумрудным лезвием.       Перед ней — ступени большой лестницы, за спиной — звуки шагов, что вынуждают ее резко развернуться, но эти твари не отпускают девушку. — Энакин! — срывается с ее губ болезненным криком.       Даже когда джедай подбегает к ним, охранники не выпускают Тано, пусть она в состоянии аффекта и пытается вырваться — только бы к нему. — Отпустите ее! — ледяным голосом произносит джедай. — У нас приказ… — холодно начинает один из мужчин, в то время как Скайуокер его перебивает: — Меня это не волнует, отпустите ее! — Энакин смотрит на мужчину его роста с ненавистью и презрением, от каких у любого живого существа уже бы задрожали внутренние органы, и лишь взгляда достаточно охраннику чтобы понять, что ему дорога его жизнь. — Две минуты, — шипит мужчина, и двое мужчин отходят на несколько шагов назад, оставляя пару в этом едва ли «наедине.»       Энакин не успевает осознать, что происходит, когда девушка прижимается к нему, и так крепко, что кажется (он знает) будто это в последний раз. — Зачем, Асока, зачем?! — он хотел бы рявкнуть на нее, чтобы мозги в голове встали на место, но сердце сжимается от ее тихих всхлипов. — Потому что должна была, — всхлипывает Тано в ответ.       Она замерзает, а Энакин — ее источник тепла, и она так хочет согреться, так хочет никогда не выпускать его из объятий, и просто сбежать, оставив все, но что-то шепчет голосом монстра в ее голове о том, что ничего еще не закончилось. Наверно, погибшая мать сказала бы ей сейчас, что Асока должна бороться за то, что ей дорого, как та сама когда-то отдала свою жизнь за то, чтобы спасти дочь. Асока отдаст все, чтобы убить своего кукловода, уничтожить, не дать Энакину стать марионеткой, но сейчас она чувствует себя разбитой куклой. Некому починить ее вновь.       А ведь она так и не открылась Скайуокеру, морально не смогла этого сделать. Нет у нее нет больше времени. — Что они с тобой сделали? — сквозь слезы спрашивает тогрута. — Ублюдки, — холодно отрезает мужчина. — Уроды… они не сказали абсолютно ничего! Ни слова против! Как же сильно я нужен этим тварям! — все еще прижимая Асоку к себе, шипит джедай, припоминая, как магистр Винду после небольшого совещания вновь остановил его, выбежавшего вслед за охраной, и начал говорить что-то о том, что на дальних рубежах началась атака на крейсеры Республики, а Энакин срочно должен быть там, поэтому его разговор с Советом будет отложен до его возвращения.       Он послал бы к хаттам эту миссию, но не имеет права, а ненависть к магистрам, ко всем этим ублюдкам уже выкипает из котла терпения.       Асока в ужасе наблюдает, как голубой океан наливается янтарем и золотом на несколько секунд, после чего вновь наступает спокойствие. Ей от этого не легче, глаза Энакина совсем скоро станут чистым янтарем. — Мне так жаль… — Асока… прошу, прости меня… держал бы я себя в руках… — Я ведь… сама виновата, — она сквозь слезы давит из себя слабую, вымученную улыбку, в то время как на душе когти ей оставляют новые шрамы сетью. Что будет дальше? — Время! — охранники подходят, чтобы оттеснить Скайуокера от девушки, и только он поворачивается к мужчинам, чтобы крикнуть, чтобы дали еще время, как хрупкая рука касается его плеча: — Не нужно, — шепчет Тано, и отходит на шаг назад. Она не позволяет себе даже обнять джедая вновь, словно взгляды охранников, что на самом деле безразличны, испепеляют ее, и лишь дрожащей рукой касается щеки Скайуокера: — Это — не прощание…       И разворачивается, стремительными шагами удалясь от того, с кем хотела бы остаться навсегда. Того, чье сердце раскалывается вновь от осознания, что хрупкий мир грез теперь потерян, а серость заволакивает картину перед глазами. Асока хочет лишь понять, как вновь подняться на ноги и идти дальше, понять, что ей делать, и как спасти того, кем мечтала когда-то овладеть, а сейчас желает лишь не допустить этого ненавистного конца света.       Как спасти Энакина от неминуемого падения тогда, когда путь к нему ей закрыт? Асока не знает, что делать дальше.       Но она что-нибудь придумает, растворяясь в ярком рассвете, и скрываясь из виду Скайуокера.       А в голове лишь только «как, как?»