Своя среди чужих

***

Когда битое стекло хрустит под подошвой красных сапог, а она понимает, что едва ли от него отличается.

      На нижних уровнях Корусанта грязно, душно, шумно, но Асоке искренне наплевать на все это. Она лишь ходит по дорогам, где из прибитых к стенам труб течет грязная вода, а неоновые огни режут глаза своими контурами. Она смотрит под ноги, ощущая себя то ли мертвой, то ли в ледяной коме, из которой банально не способна найти выход. Руку не тянет привычным комлинком, за использование которого она отдала бы душу — только бы набрать знакомый код и услышать его голос, молить о встречи где угодно — у нее без Скайуокера плохо получается дышать. Или все от грязного воздуха, но Асоке так не кажется. Комлинк пришлось сломать — порой их праведные джедаи прослушивают, а риска не хотелось, — у Тано паранойя. Уличные драки волнуют минимально, а девушка второй день ходит без цели, не зная, куда ей бежать, где искать ответы тогда, когда голова гудит от вопросов.       Она ведь прекрасно знает, что Энакина отослали на миссию, но что с этим делать, тогрута не может понять. Она на осколки перебила свой хрупкий замок из тончайшего стекла. Стоило только попытаться исправить все то, что она едва ли не сотворила — и все пошло против нее. По закону подлости. Если бы была возможность связаться в Силе со Скайуокером, Асока бы ей воспользовалась, вот только она боится, что вряд ли сдержит все свои мысли за стеной. Быть может, стоит джедаю вернуться с миссии и она придумает хоть что-то, только бы поговорить с ним, и, наконец, открыть всю правду, рассказать, спасти от того, что уже тянет его в бездну, что окрашивается зловещим янтарем.       Как он там?       Где?       Почему стоило встать на верный путь, и Судьба сбила ее с этого лезвия?       Вопросы не дают покоя, а ночи не проходят без кошмаров, когда кажется, будто собственный страх кроит ее кожу стальными когтями, и оставляет истекать кровью в душной, пыльной комнате.       У нее просто паранойя. Все в порядке. Все (не) в порядке.       Проходя мимо группы гуманоидов, девушке удается приметить коммуникатор, что прикреплен к кожаному ремню какого-то тви’лека, и Асока криво улыбается, а глубине души и понимает, что со своим «я» ей нужно смириться. С той, которая везде найдет выгоду, и не побрезгует тем, чтобы влиться в непонятный разговор только для того, чтобы распустить руки, отвлекая мужчину, и стянуть устройство с его пояса, растворяясь дыму, что заволакивает нижние уровни. Асока вертит комлинк в своих руках, пряча под темную накидку, сворачивает со своего пути и надеется, что кражу пьяные бандиты заметят нескоро. — Здесь никого не было, — словно робот диктует девушка, водя рукой у лица прокуренного старого науталана — владельца дешевого и пропахшего спиртным вдоль и поперек отеля, в котором она обзавелась комнатой на неопределенный срок. В то утро не было сил на поиск чего-либо еще, ей нет разницы в том, где спать, после жестких матрасов Храма, и коек в медицинских блоках. К тому же услуги отеля достались ей за бесплатно, всего лишь парой осторожных движений рук.       В комнате жарко, Тано без сил падает на кровать, тяжело дыша и укрываясь с головой одеялом так, будто материал спасет ее от кошмаров. Асока теряется в темноте, понимая, до какого дна она упала, но не зная, как отсюда выбраться, как сделать хоть что-то до того, как Дарт Сидиус узнает про его собственный провал. Девушка боится, что он прикончит ее так, как когда-то смотрел за ней, отсекающей части тел республиканских солдат, с пугающим всех смертных азартом в глазах. Она не помнит своих глаз золотыми, не помнит тяжелых рукоятей алых мечей, с которыми мастерски управлялась, не помнит ничего настоящего в своей искусно-сотканной бледными морщинистыми пальцами жизни, в которой ей отведена роль послушного зверька. Помнится, она приметила такого в одном из баров, в который зашла по неведению — ручной зверушке большое животное жестоко перегрызло горло и поужинало тем, что осталось. Асока чувствует себя именно тем животным, у которого нет больше сил бороться.       Под слабым светом пожелтевшей лампы ночника стеклянный взгляд скользит по потемневшим полоскам трех шрамов на руке. Так ей сказал Магистр Пло, пока она снимала бинты с левой руки. Когда осколки стекла пронзили предплечье до костей в трех разных местах.       А стоило ли оно этого? Стоило рисковать жизнью, всем, только ради цели — не ее цели? Тано с грустью понимает, что «та» Асока мало чем от нее отличается. Та была готова жизнь отдать ради человека, которого полупустым черным сердцем любила все те годы, за которые, возможно, он стал намного большим, чем учителем, и даже просто человеком, которого она считала отцом. Наверно, она действительно любила Дарта Сидиуса, наверно, была зависима настолько, что пылала готовностью рискнуть жизнью для того, чтобы он гордился своей ученицей. В этом их основное различие, ведь они в целом похожи — «эта» Асока, настоящая, живая, с воспоминаниями, ровно также готова отдать свою жизнь за человека, которого она любила тем, что он сам собрал из осколков. Она была бы счастлива вновь почувствовать, как холодные руки Скайуокера сжимают ее в объятиях.       Вздрогнув от накативших воспоминаний девушка выключает свет и падает обратно на кровать.       Ее сознание откликается темнотой, в которой Тано ступает осторожными шагами, с трудом передвигая дрожащими ногами, так, словно ходит по смоле. «Как ты могла? Я доверял тебе, Асока!» — звучит самый родной голос из мрачной бездны. «Предатель!» «Ситх!» «Монстр…»       Голоса повторяют это эхом ровно до тех пор, пока девушка не просыпается с криком, застрявшим в горле, когда перед глазами все еще стоит ненависть в зеркале небесных глаз. Она понимает, что Энакин не простит ей всего, что она натворила, он возненавидит ее на всю жизнь за каждое из ее действий, и он никогда не поверит в то, что сам уже однажды спас ее — от той части ее личности, что желала затянуть узлы шелковых нитей на его запястьях, не чувствуя при этом своих собственных.       Асока понимает, что не может дальше жить в неведении, когда дни кажутся годами.       Энакин ее возненавидит, если узнает, но отогнав эту мысль подальше, девушка во мраке комнаты принимает удобную позу и закрывает глаза, спускаясь по битому стеклу в уголки своего сознания. Там так темно и холодно, что никакие фонари не помогут, пока она осторожно не подойдет к единственному источнику Света — голубому огоньку, что мог согреть даже тогда, когда она превращалась в лед. Переступая через себя и собственные слезы, ненавидя себя за грязь, что не отмыть с рук, девушка падает в пылающую алыми языками Тьму, и тонет в ней как в родной. Отчего-то нет страха, ведь за плечами лежат длинные месяца практики и отточенного мастерства. Вся ее Сила, вся ее вера в результат уходят на то, чтобы погрузиться в голубой огонек, растворяясь в нем с головой и сжигая руки о его пылающую мощь. Ей все еще жаль добираться до самого сокровенного, что только есть у Скайуокера. Дальше и дальше заходя в пучину его собственной боли, что режет ее на куски изнутри. Асоке жаль, что она, скрытая Силой, перебирает его мысли как листы отчетов, вчитываясь в строки и чувства того, кого так отчаянно жаждет спасти.       Фразы, шепот, голоса, бегущие среди ее собственных мыслей, своей реальностью сбивают с ног, когда Тано все еще пытается удержаться в голове Энакина, будучи уверенной, что он не сможет ничего почувствовать. Она пропускает его страдания через каждую клеточку своего тела и окрашенной в черный души. Перебирает его эмоции, его воспоминания, картины в голове джедая, на которых видит себя — здесь испуганную, там счастливую, а где-то — едва ли не на грани смерти, но видит себя настоящей, такой, какой она является для Энакина.       Она — его Свет.             Он для нее — спасение, к которому она тянется.       Его боль кислотой растворяется под кожей, сжигая ее саму.       Голоса, голоса, голоса что переполняют голову, шипение змей, заставляющее внутренние органы скручиваться и сжиматься от ужаса. «Я хотел бы поговорить… сразу после твоего возвращения» — в густом тумане синим цветом сияет голограмма Дарта Сидиуса с этой фальшивой, но теплой, доброй улыбкой. «Хорошо» — будь то настоящим временем, Тано бы кричала раздирая связки, чтобы Энакин этого не делал, но это — лишь его воспоминание, а она — незваный гость. «Мой мальчик… я слышал о том, что случилось с твоей… ученицей» — ситх тактично делает едва ли заметный акцент на последнем слове, Энакин — с опаской оглядывается по сторонам, только бы никто не заметил. — «Мне очень жаль…» «Спасибо, канцлер» Нет! Нет-нет-нет, хочет заорать девушка. — Нет! — открыв глаза, кричит Асока, понимающая, что происходит.       Сидиус ведь до сих пор думает, что она действует по их изначальному плану, уйдя из Ордена и оставив Скайуокера переломанным на части, этот монстр до сих пор рассчитывает на то, что Избранный прибежит в его ледяные лапы, и тогда бездна сомкнется за его спиной.       Сон отбивает мгновенно, а Асока подрывается с кровати. Все тело болит, и сил почти нет, но девушку это совсем не волнует — потом выспится и отдохнет, а сейчас нужно что-то делать. Энакин возвращается этим вечером, как тогрута поняла из его мыслей, а значит, что на следующий день он пойдет к канцлеру. Не знающая чего ждать, и что случится за дверьми кабинета Сидиуса, Асока осознает, что надо что-то делать. Срочно!       Превозмогая слабость и ломоту в каждой клеточке тела, Тано тянет руку к валяющемуся на полке у кровати комлинку. В голове цифры и буквы бегают и путаются, но девушка забивает слабо знакомый номер, нервно слушая шипение дешевого аппарата. — Давай же, давай… — шепчет она нервно.       Спустя где-то полминуты ожидания в динамике раздается сонный, но хорошо знакомый голос: — Асока?..       И девушка выдыхает с облегчением. — Баррисс… — произносит она на выдохе. Не сказать, чтобы Оффи была ей близка, Асоке скорее всегда было искренне наплевать на склеенную из одних только фраз Кодекса мариаланку, но приходится вертеться. Признаться, она единственная, к кому Тано могла бы обратиться. Асока рада, что не приходится фальшиво ей улыбаться, изображая дружелюбие, только и всего. — Как же я рада тебя слышать. — Сила! Три часа ночи! — в темноте всплывает голубая дергающаяся голограмма, на которой удается разглядеть сонное лицо Баррисс.       Асока камеры не включает. «Я у тебя не время спрашивала!» — едва ли не срывается с губ. — Прости… — хотела бы — Тано чисто для вида увела бы глаза в левый нижний угол и замялась, но сейчас слова звучат пусто и «на отвали» — Что-то случилось? — сонно бормочет мариаланка, и резко меняется в лице, словно сон отступает. Она с «грустью» смотрит на «подругу». — Асока! Ты как? — Издеваешься? — что-то вроде дружелюбной усмешки. — Как себя может чувствовать недо-падаван, которого выгнали из Ордена? — в своей привычной манере она кидается риторическими вопросами. Она ведь должна быть «той» Асокой. К «той» ведь все привыкли. — Совет держит все в тайне, — отойдя более-менее ото сна, задумчиво протягивает мариаланка. — Мне очень жаль… Я узнала… от мастера Луминары, она — от магистра Кеноби. Дальше все предельно логично, — сочувственно добавляет она. — Что ты натворила? — Это не так важно. В смысле, важно, но не сейчас. Послушай, Баррисс, мне нужна помощь, — знающая, что придется долго стараться, тогрута готовится ломать все возможные комедии — так, как она привыкла, так, как она знает. Пройденный материал, к счастью или сожалению. — Что?.. — Мне нужно попасть в Храм, — спокойно отвечает она. — Так, чтобы никто не узнал.       Лицо Баррисс на голограмме искажается в искреннем удивлении. — С ума сошла? Зачем? — мгновенно парирует Оффи. — Нам… с мастером Скайуокером даже не дали увидеться… — опустив голову (пусть никто и не видит) неуверенно шепчет девушка. Асока так привыкла лгать, смотря в глаза, и словно даже верить в свои слова. И пусть она знает Баррисс, которая дышит правилами, и шепчет этот глупый Кодекс под нос как молитву, больше нет никого, кто мог бы помочь. — Я даже не успела попрощаться. Асока не уверена в том, насколько правдоподобным звучит создающийся на ходу бред, но ей не о чем думать кроме того, что она обязана рассказать Энакину правду, и как можно скорее. Баррисс на том конце смотрит на нее как на слабоумную, пусть лица тогруты и не видит. — Почему не встретиться на нейтральной территории? Зачем так рисковать ради какой-то встречи? Откуда такая срочность, Асока? — явно недоумевает мариаланка. — Потому что это важно. Очень! — Что нужно сделать? — Асока пропускает мимо монтралов то, что Оффи слишком быстро соглашается, снисходительно улыбнувшись в конце фразы. Единственная звенящая в голове мысль — то, что у нее получилось уговорить «подругу» помочь ей, а остальное не важно.       Ей должно быть стыдно за ложь, за манипуляции, за свой собственный ломаный спектакль, но Асока ведь привыкла добиваться того, что ей нужно, привыкла дергать за нити — черноты с ладоней не смыть, так есть ли смысл пытаться? Лучше пользоваться полезными знаниями. Совесть у нее проглядывалась редко, а Оффи сама по себе наивна, рвется помочь всем, кому только может своими добрыми намерениями. Баррисс подругу в беде не бросит, тогрута об этом знает.       Она победно улыбается, надеясь на то, что все пройдет как надо. — В третьем ангаре есть аварийный выход… им никто не пользуется, — она по памяти выстраивает планы ангаров Храма, и припоминает, как однажды приметила в одном из них всеми забытую дверь, сломать замок которой смог бы даже юнлинг. Как только в ангаре проделали новый аварийный выход, про старый, видимо, забыли. Ох уж эти расчетливые, дотошные джедаи. — Сможешь ее открыть? — с надеждой просит девушка. — Асока, ты понимаешь, что это — незаконное проникновение? — уставше и безнадежно спрашивает Оффи. — Если тебя поймают… — Спасибо, Баррисс, — Тано облегченно выдыхает прямо в динамик.       Она долго объясняет мариаланке как открыть замок, и просит проверить, есть ли камеры, не забыв назвать и примерное время своего прибытия. Асока отчего-то искренне благодарна за помощь, ведь больше некуда идти — Баррисс одна могла бы помочь. Наверно, они не были близкими подругами, наверно, Тано считала ее лишь частью серой массы Храма, что сама себе связала руки строками Кодекса, а сталкиваться и работать вместе приходилось посредством совместных заданий, каких было немало.       Увидев в конце диалога вымученную улыбку Баррисс, тогрута обессиленно падает на кровать. Шив Палпатин так и не смог проконтролировать ее попытки копания в голове Избранного давным-давно, и не замечал, что стоит ей внедриться в голову джедая и через каждую клетку в теле пропустить его чувства — Тано хотела плакать и крушить все вокруг, но не от своей собственной боли. Этот омут страшнее всех ее кошмаров, а засыпать в пыльной комнате слишком холодно — Тьма подступает к ней, дыша в затылок ледяным ветром. Вокруг взрывается галактика, а мир падает хрупкими осколками стекла, в звоне которых изнеможенная и лишенная каких-либо сил Асока отключается.       Весь следующий день дрожащая, нервная, испуганная, она медитирует, уходит глубоко в себя, закрыв двери комнаты на ключ. Мыслей накопилось слишком много, но на фоне предстоящих событий все теряется, и Тано думает лишь о том, как все провернуть. Помнится, в первые месяцы она вылезала ночами из комнаты и тихо-тихо ходила по темным коридорам, выстраивая какую-никакую, а все же карту, прекрасно зная, что это пригодится. Она мысленно сканировала места, где чувствовала чертовы лучики Света в лице непослушных — таких, как она — юнлингов. Они, сами того не зная, показали девушке несколько коротких путей, да потайных проходов. Даже на рискованную встречу с (учителем) тем монстром выбралась, спокойно выкатив спидер-байк через тот самый аварийных выход, сломать замок которого для нее — легкая задача. Дроид катался где-то и пищал, не обращая на нее внимания.       Асока хочет понять лишь, не сошла ли она с ума, плотно подготавливаясь к вылазке. Но зная человека, с которым Тано имела дело на протяжении двенадцати лет, девушка делает вывод, что ситх медлить не станет. Он все еще уверен в своей ученице, все еще ликует от того, что их план сработал и Скайуокер прибежит к нему — стоит лишь позвать. Асока не хочет спасать джедаев от клонов, что однажды, с приходом Сидиуса к власти, убьют их всех, она хочет лишь спасти Энакина из лап этого чудовища.       Дрожащие ноги подводят к пыльному и засаленному зеркалу. Тогрута боится открыть глаза, но разомкнув их, из-под ресниц сталкивается лицом к лицу с синей бездной. Отчаянно, задыхаясь от желания плакать, она вглядывается в собственное отражение, в искривленные болью дрожащие губы, и бриллианты слез все же стекают вниз по щекам, очерчивая острые скулы. Она смотрит на маску, в которую превратилось лицо, она смотрит, и пытается зацепиться хоть за какую-то частицу чего-то настоящего, которое, возможно, все еще живет в опустошенной и потрескавшейся ней. В той, которая с ненавистью (наивностью) в сердце прожила столько лет, и столько лет не замечала грубых веревок Сидиуса как собственного кукловода. Веревки протерли запястья до костей. Асока смотрит в зеркало сквозь призму кислотных, выжигающих иссохшие глазные яблоки слез, смотрит и пытается понять, есть ли еще выход.       Все в темноте, она в темноте, и она тонет. Отчаяние от невозможности найти ответ на вопрос, есть ли хоть что-то, за что все еще есть силы бороться.       Ответ, наверно, находится в пульсирующей ноющей боли синего огонька, что тонет во Тьме, и в то же время остается там единственным Светом. Асока не допустит того, чтобы единственный источник ее света и тепла вспыхнул кроваво-красным.       Смотря в зеркало, девушка скрывает лицо и тело под тканью длинного плаща, и грустно улыбается своему отражению. Кажется, в глазах потухли золотистые жилы. Кажется, Асока чувствует себя стоящей на перепутье. Она ведь не джедай и не ситх, она там, на середине, и теперь, когда ее внутренний баланс спустя годы установился, она не обжигает руки о некогда ненавистный Свет, и она перестает бояться льда Тьмы, что когда-то была родной. Она принимает обе стороны, понимая, что важнее не то, где она, важнее то, что придется использовать ради спасения того, кого она, кажется, смогла полюбить.       Напоследок оглядев свое временное пристанище, девушка швыряет в стену краденый комлинк на случай, если кто-то отследит коммуникатор Баррисс — они ничего не найдут, устройство будет уничтожено.       Путь с нижних уровней до Храма оказывается долгим и мучительным, но за пару часов хождения по длинным лестницам и оживленным улицам удается подобраться ближе. Асока с какой-то странной дрожью по всему телу смотрит на строение, а перед глазами черно-белыми кадрами бегают события трехдневной давности, вся та боль и унижение членами Совета, ощущение трещин по внутренним органам и испуганный взгляд Энакина, как только магистры озвучили свое решение — это сбивает Тано с ног. Может, впервые в жизни ей страшно — страшно все испортить. С горькой ухмылкой девушка напоминает себе, что и так испортила все, что только могла, и в попытках хоть что-то восстановить ей совершенно нечего терять. Интуиция подсказывает, что нужно быть осторожной, ведь Храм не спит даже ночью. Осторожно, затаив дыхание тогрута слушает Силу, слушает внимательно и слушает глубоко, цепляясь за ниточку чего-то родного чтобы удостовериться, что он здесь — иначе, вылазка не имеет никакого смысла. И как только Тано ощущает легкий прилив уже знакомого тепла, она облегченно выдыхает, направляясь в одному лишь возможному потайному входу, который она использовала при возвращении в Храм после ночной встречи с Сидиусом.       Девушка невольно содрогается, услышав резкий скрежет, и лишь через несколько секунд осознает, что кусок подола темного плаща безжалостно оборван, но она не придает этому сильного значения, продолжая двигаться в нужном направлении.       Асока слушает тишину и свое дыхание, и лишь убедившись, что никого нет поблизости, а охранники скрываются за стеной, она крадучись подходит к знакомому выходу. Моля Силу о том, чтобы Баррисс не подвела, девушка усилием просовывает руки в небольшую щель между автоматической дверью и стеной, и двигает металл от себя. С третьей попытки дверь поддается, и под давлением отъезжает в сторону.       За скрипом металла даже самый лучший слух не улавливает тихий «бип» и последовавший за ним треск, что скрывается в знакомом гуле различных приборов, расположенных в слабо освещенном ночью ангаре.       Асока крадется, словно вор, по темным коридорам, чувствует, что еще немного, и легкие разорвутся в груди, но идет, идет, идет и борется со страхом. Ее тепло все ближе, а слов совсем нет, нет ни мысли о том, как она все расскажет, даже если прописала в сознании тысячи сценариев этого безбилетного спектакля. Даже если вбила в голову строки, надеясь, что не заплачет на втором-третьем предложении. На грудь давит мерзкое, холодное, отвратное предчувствие, и оно лишь нарастает с каждым шагом в длинных коридорах. Асока гонит его прочь, судорожно дышит, и каждый вдох словно последний.       У нее дрожат губы и все внутренние органы тоже. Чувство, будто склизкие змеи извиваются внутри.       В коридорах раздаются шаги, в то время как тогрута словно парит над полом, пытаясь не издавать лишних звуков. У нее не было выбора — была лишь необходимость действовать как можно скорее. Когда все перебито на части — можно или попытаться склеить их вновь, оставив шрамы на руках, или перетереть их в пыль, окончательно и без возможности хоть что-то исправить. Асока играет с огнем и боится доиграться до смертельных ожогов.       Воровато оглядываясь по сторонам, остолбеневшая от страха и ужаса, Тано встает перед знакомой дверью. От воспоминаний о том, чем каждый раз заканчивались ее ночные вылазки в комнату Скайуокера, и о том, что происходило за этой дверью, у девушки скручивает низ живота. Нельзя терять бдительность! Один — два — один — три!       Дрожащей рукой девушка отбивает условный стук по светлому дереву, но поняв, что за дверью тихо, повторяет действие, громче и громче, ровно до тех пор, пока, прислушавшись, не улавливает слабое шуршание ткани, что падает на пол, и тихие шаги к двери. Понял? Не понял? Не важно, главное, что проснулся и пошел открывать дверь. Асока знает, кого Энакин ожидает увидеть, знает, что он нерешительно стоит за дверью несколько секунд, обвив пальцами ручку, и для этого вновь — едва слышно — выстукивает ритм, смысл которого знал один лишь Скайуокер, когда открывал ей ночами двери.       И в темноте она встречается со сверкающими бликами в синеве глаз, мгновенно, без вопросов и объяснений проскальзывая в комнату и закрывая дверь. Асока неожиданно ощущает себя прижатой к широкой груди. Скайуокер судорожно ее обнимает, будто хочет убедиться что не спит, будто не знает, реально ли то, что он сжимает в объятиях ту, без которой четыре дня показались тягучей бесконечностью. — Энакин… — взволнованная, не знающая, что можно сказать, когда слова забыты, Тано делает отчаянную попытку заговорить.       Все тело дрожит и горит, голова взрывается от обилия информации, которая должна быть сказана здесь и сейчас, а собственные голосовые связки ей даже не подвластны. Голова просто идет кругом, и кажется, что лишь Энакин, сжимая в объятиях, не дает ей возможности упасть вниз. — Асока… как ты здесь?.. — выпустив, наконец, тогруту из объятий, словно в панике спрашивает мужчина. Он знал, что у Тано крыша не на месте, что она творит что вздумается, ломает любые рамки, какие только захочет, но мгновенно отбросил в сторону мысль о том, что девушка пришла лишь для того, чтобы увидеться.       У него в груди щемит и колет, и ясно, что эти ощущения не его — взволнованной Асоки, у которой дрожат губы. Она всегда закусывает нижнюю губу когда волнуется. — Послушай… — срывается быстро, резко, когда она, гипнотизируя, смотрит в глаза джедая. Асока не понимает, почему не может спокойно, размеренно говорить, забывает про все речи и вступления, что выстроила в голове, и подсознательно лишь хочет сказать все как можно скорее. Нехорошее предчувствие растет не в арифметической — в геометрической прогрессии. — Ты сумасшедшая! — мужчина повышает голос, но абсолютно беззлобно, скорее даже напугано. Он обхватывает руками дрожащие плечи Асоки, и на секунду не может удержать себя от того, чтобы мимолетно не прикоснуться к ее губам своими. Он вновь сжимает девушку в объятиях — откуда была такая бешеная нехватка ее? — Ночью, в Храм… зачем? — шепчет джедай, тараторит, когда губы дрожат.       Она ведь хуже любых наркотиков — ломки не пережить, он за эти дни на своей шкуре прочувствовал самую страшную ломку, когда боялся потянуться к ней в Силе, когда знал, что у Тано не осталось комлинка, когда ждал одного лишь прибытия в Храм чтобы разыскать ее как можно скорее, встретиться, обнять. — Мне нужно сказать… Энакин… — в то время как ком в горле не дает вымолвить ни слова, не сбиваясь, и голосовые связки режут стальные лезвия. Асоке всего лишь страшно — от чего? Она дрожит как на морозе, судорожно глотает воздух, но ничего не помогает. Словно адреналин кипит под кожей.       Он и кипит. — Мне тоже жаль, — перебивает ее Скайуокер, словно зная, что девушка хотела сказать именно это.       Наверно, он впервые в жизни готов все бросить и далеко, как можно дальше сбежать из этой стальной клетки, взяв одну лишь Тано — единственную и самую нужную — с собой. Орден не заканчивается ничем хорошим для любящих, пылающих запретной, но до лопающихся под кожей пузырей кислорода нужной, необходимой любовью. Орден ничем хорошим не закончился и для него, лишенного теперь возможности каждый день незаметно для чужих глаз касаться хрупких рук, скрытых бордовыми перчатками, и ловить теплые, нежные взгляды, значения которых только он, Энакин, сможет расшифровать. И ему это нужно. — Я знаю, но это… сейчас не важно, — через боль она выжимает из себя измученную, печальную улыбку, понимая, что еще чуть-чуть, и Сила, она же просто забудет, зачем пришла сюда, растворяясь в самых теплых, самых нужных объятиях. Асока с тяжестью на сердце понимает, что совсем скоро ее мнимое счастье утонет в бездне — навечно, безвозвратно, она сама все разломает, но лишь во благо. Она готова умереть за возможность исправить все, что своими собственными руками сотворила. Потерять доверие и получить лишь ненависть. Тано понимает, что иначе нельзя, а поддайся Энакин власти Сидиуса — обречены все, не только он один. Она видит непонимание в глазах джедая, рассматривающего блестящие дорожки слез на ее скулах — слез от понимания, что все потеряно навсегда.       Отступать теперь нельзя, а Асока готова всем, даже собой пожертвовать, чтобы свое настоящее спасти. Воздух сжигает легкие в мгновения: — Послушай меня… — дрожащими руками она водит по скулам мужчины, стараясь не смотреть в глаза: посмотрит — потеряет голос. — Не верь канцлеру Палпатину… не иди в Сенат… — на одном дыхании тогрута вываливает на ничего не понимающего Скайуокера поток бессвязной, бессмысленной информации, понимая, что задыхается от обилия слез. — Прошу тебя, просто не слушай его, ни в коем случае…       Она не может, просто не может продолжать дальше — она разламывается в щепки, в пыль, знает, что теперь никто ее не соберет.       Она прячет взгляд, когда Энакин больше всего желает узнать, что скрывается в едва ли возможном для разбора полушепоте, в дрожащем от ужаса голосе, за несколько секунд ставшем неживым, в океанах, наполняющихся слезами, которые он неосознанно стирает пальцами «живой» руки. — Асока, что ты?.. — едва успевает прошептать мужчина, как вдруг пол под ногами содрогается под звук приглушенного хлопка откуда-то снизу.       Он ничего не понимает — грома, звука внезапно завывающей сирены, комлинка, что начинает пищать через двадцать секунд непрерывного прожигания друг друга взглядами, полными удивления и отголосков паники. — Никому не открывай дверь, поняла? — спрашивает (утверждает) мужчина прежде, чем вылететь из комнаты и быстрыми шагами пересечь все возможные коридоры.       Он лишь надеется, что никто из обитателей Храма не вздумает сунуться в его комнату, где остался незаконченный, нуждающийся в продолжении и объяснениях разговор. Наверно, слова Тано являются последними, о чем джедай может думать, когда комлинк, наскоро нацепленный на руку, мигает красным и пищит, сообщая о крайности ситуации. В ангаре.       То, что предстает перед глазами Скайуокера, стоит только прибежать к нужному месту на пару с несколькими обитателями Храма, в первые секунд пять кажется каким-то нехорошим сном. Может, даже ужасающим, но по какой-то причине абсолютно нереальным, невозможным, не поддающимся объяснениям и логике, перемешанным в оттенки золотого и оранжевого огня и серого дыма, слишком внезапным для мгновенного понимания. Дроиды тушат огонь на периметре половины ангара, где во все стороны разбросаны транспортные средства, а джедаи и магистры с руками, опущенными на рукояти световых мечей, проходят каждый сантиметр разрушенного помещения в попытке понять, что только что произошло. Самое пугающее, что только может быть, так это работники лазарета, выносящие на носилках тяжело раненного мужчину, в котором джедай с ужасом признает магистра Винду, медленно теряющего сознание. Кто-то кричит, чтобы он не отключался, кто-то разговаривает со стражей, у которых оружие наперевес, но сложно понять, что конкретно происходит.       Все крутится водоворотом, не давая опомниться, как Энакина окликает кто-то сзади: — Рыцарь Скайуокер, — и этим некто оказывается охранник, лицо которого скрывает защитная маска. — Что здесь происходит?! — не своим голосом спрашивает джедай и все еще оглядывается по сторонам — на дым, струящийся со всех сторон. — Некто заложил взрывчатку в этом ангаре, — до зубного скрежета, до дрожи сжатых кулаков раздражает железное спокойствие охранника. Кажется, Энакин начинает медленно приходить в себя, опоминаясь и успокаиваясь, понимая, что в военное время нужно ожидать и такие ситуации, как теракты в Храме. Отчего-то это место всегда казалось неприступным. Охранник все-таки прерывает размышления джедая: — Магистр Винду патрулировал ангары и ему пришло сообщение о поломке двери, — как-то даже неуверенно произносит стражник, оказываясь перебитым: — Кто? — заранее предположив абсурдность вопроса, абсурдность этих жалких трех букв, все же решается его задать Энакин.       Почему-то все кажется слишком нереальным, чтобы вообще на эту реальность претендовать. — Мы не знаем… камеры были выведены из строя за несколько часов до взрыва…       Через каких-то полчаса поисков, когда Энакина отправляют патрулировать коридоры Храма, что буквально стоит на ушах после взрыва, и он, наконец, возвращается, убедившись в том, что все чисто, он мгновенно видит перед собой столпившихся вокруг чего-то джедаев. Подходит ближе, ближе, и тупо, пусто пялится на кусок темной материи, вокруг которой катается дроид.       По телу волной проходится ощущение, будто что-то не так. Абсолютно, абсолютно точно не так. — Что это? — непонимание, растерянность, и, как не больно признавать, именно понимание того, что именно происходит.       Энакин гонит от себя подобные мысли, прожигаемый серьезным и в то же время растерянным взглядом магистра Йоды. — Скайуокер юный, в растерянности все мы, — неплохое обобщение ситуации — джедай просто поражается тому, каким образом злоумышленник умудрился отключить камеры, открыть дверь в два счета, но оставить мало значимую, пусть и улику прямо перед носом у джедаев. — Это было найдено под обломками поисковым дроидом, вместе со следами, — не дожидаясь нового вопроса со стороны Энакина, и будто даже угадывая его, вступает в разговор кто-то из охраны — на полу появляется незамысловатая голограмма, проектируемая дроидом и показывающая отпечатки ног, которые были найдены на земле.       Следы такие маленькие, почему-то напоминают женские, может, даже девчачьи.       Джедай пялится на обрывок ткани — его прошибает холодным потом, и окатывает лавой в одно мгновение — как странно, что при встрече, в комнате, в скомканных и непонятных обстоятельствах, в темноте, но он обратил внимание на плащ Асоки —       …крифф его, с оборванным подолом!       Нет-нет-нет!       Он отказывается, отказывается, молит самого себя не признавать тот факт, что появление бывшей ученицы в комнате поздней ночью ни с какой логикой не вяжется, и остается лишь одним огромным подозрением и сомнением насчет мотивов девушки. У Энакина что-то бьется звоном стекла в ушах, как паника, как нежелание признавать правду, как попытка убедить себя в (не)реальности того, что происходит, стоя под прожигающими, взволнованными взглядами, пытаясь решиться на отчаянный шаг. Он на распутье, не зная, стоит ли верить доказательствам, но больно — от того, что их слишком много чтобы можно было назвать совпадениями. Понимая, что Тано никогда не думала о последствиях, и никогда бы не подумала, джедай просто делает вывод, который дается болью, неправильностью, нежеланием, но он просто должен.       У Асоки ведь не отнимать ее безбашенности, того, что она всегда делала, не думая. Даже прыгнула под бластер ради него, рискуя жизнью ради гребаной идеи-фикс что она должна была. Кажется, он и сейчас читает ее мотивы по уликам и последствиям взрыва. Так или иначе, она никогда не бросалась добрыми словами в сторону магистра Винду…       Энакин злится, ломается, взрывается изнутри от злости, от чувства, будто его предали — Асока, в которую он когда-то верил. Для него факты на лицо, для него Тано, едва связывающая слова — точнее и ярче всяких улик. И он пока еще видит разницу между «желаемое» и «необходимое», последнее из которых берет верх. Какие-никакие, а морали в нем пока еще есть. Желание верить любимой, нужной Асоке просто пропадает когда взгляд бегает по разгромленному взрывом ангару, а мысли возвращаются к созерцанию едва живого магистра Винду.       И Энакин решается. Потому что правильно. Потому что эта девчонка перешла грань. Так, как это всегда бывало, и так,       Как не было еще никогда.       Наверное, джедай слишком хорошо ее знает, и знает, что тогрута вполне могла бы решиться на месть, вполне могла бы отыграться за то, как Мейс Винду поливал ее грязью перед Советом, могла отомстить за неприязнь и предвзятость. Но она зашла за криффову грань!       Подойдя к одному из охранников, имени которого Скайуокер даже не знает, он абсолютно ровно выговаривает: — Кажется, я знаю, где может быть преступник, — и, не раздумывая более ни секунды, продолжает: — Следуйте за мной.       Вслед тяжелыми ударами ботинок об пол идут несколько человек, вооруженные и задающие десятки вопросов, на которые мужчина морально не готов ответить. — Как она проникла в Храм? — Не знаю. — У нее было с собой какое-либо оружие? — Нет. — Она пыталась причинить Вам вред?       Скайуокер не может ответить. Он лишь стоит позади когда несколько винтовок нацеливаются на дверь его комнаты, а кто-то одним лишь ударом ноги к чертям вышибает дверь. Энакин остается стоять за дверью. — Поднимите руки вверх! Медленно выходите из комнаты! — Что происходит? — в полном непонимании спрашивает торгута, с ужасом смотря на направленное прямо на нее оружие. Капли пота стекают вниз по спине и ноги подкашиваются от невозможности осознать, что именно происходит.       Туман стоит перед глазами, когда пылающие запястья оказываются скованными льдом тяжелых наручником, и, грубо хватая ее под руки, двое мужчин резко дергают Асоку, выводя из комнаты. Единственное, что цепляет ее взгляд — Энакин, стоящий у стены и смотрящий в сторону, но никак не на нее. Асоке Тано казалось, что в этой жизни она прошла через каждую ступень боли, едва не умерев несколько раз, и желая пустить заряд себе в голову, лишь бы ее абсолютно бессмысленная жизнь скорее закончилась. На ее памяти не было ни одного момента, когда боль была настолько сильной — будто бы без анестезии резали по живому, так медленно и с садистской точностью, когда хотелось как можно скорее умереть.       Энакин, ее Энакин, ее единственная причина рисковать всем, что у нее только было, стоит мраморной статуей и даже слова ни сказав, разворачивается и уходит, позволяя охранникам тащить ее по коридору. Она висит в их руках тряпичной куклой, растерзанной на детали. Тано лишь хотела ее спасти, хотела помочь, а сейчас даже не понимает, что произошло.       Как? Зачем? Кто? Почему? Почему ее бросают в холодную камеру? Почему ее обвиняют в попытке покушения на Магистра Винду? Кто устроил этот чертов взрыв и почему Энакин предал ее, сдав страже и Ордену?       А в голове нет ни единого ответа.

***

Одностороннее стекло служит прекрасной защитой от небесного взгляда, полного боли, сожалений и абсолютного непонимания. — Я этого не делала! — будь ее руки не скованы наручниками, Тано бы активно жестикулировала. Она всегда любила спорить, она всегда отстаивала свою позицию.       Энакин смотрит на девушку за стеклом, разбитую, поломанную, но все еще пытающуюся кому-то что-то доказать. Он вспоминает ее, совсем еще юную, птицу, только что научившуюся летать, что в один день стала по случайности его ученицей, и не видит ни толики схожести с той, что сидит в камере допроса. За три часа ему несколько раз приходилось выходить из помещения, лишь бы дрожащий голос Асоки не проникал под кожу. Джедай никак не может поверить, не может принять, он просто не хочет верить в то, что Асока, его Асока, та самая неугасающая искорка в его мрачной жизни, была способна на убийство из мести.       Мужчина не хочет этого принимать. В нем борются две стороны: одна заставляет верить в то, что Асока, озлобленная на Орден, заложила взрывчатку, чтобы отомстить джедаям, но другая пытается понять, зачем Тано постучалась ночью в его дверь. Она всегда была умной девочкой, и если желала теракта, то никогда не оставила бы ни одного свидетеля. Никогда. Точка. — Генерал Скайуокер? — дверь комнаты допроса отъезжает в сторону, и навстречу Энакина выходит какой-то полицейский. Отчего-то Энакину наплевать на всех.       Он видит лишь опущенную вниз голову девушки, все еще сидящей внутри. Она не знает о его присутствии. Она не знает, что Скайуокер слышал каждое слово. — Есть успехи? — интересуется джедай. Ровно, однотонно. Так, будто дела совсем нет. Так, будто за стеклом сидит не та, кого он любит всем сердцем — Никаких. Тано все отрицает, — вздыхает собеседник. — Все улики говорят против нее, и если мы не добьемся добровольного признания, то будет организован суд. Она получит высшую меру наказания.       Что-то внутри обрывается. Высшая мера. Эта фраза бьется о стены сознания, бьется с нечеловеческой болью. Энакину остается винить лишь себя, что не доверял ей, что поддался эмоциям и подписал смертный приговор той, что однажды вернула его к жизни. Именно в этот момент в голове всплывает та паника в голубых глазах, то рвение что-то ему сказать, и страх, безграничный страх на дрожащих губах. Она просто не могла этого сделать.       Сила, ему хочется закричать, ведь по его вине Асока, закованная в наручники, сидит в камере допроса. Энакин разрывается, не зная, верить здравому смыслу и уликам, или сердцу, точно знающему, что девушка невиновна. Чувства переполняют его как шаткую плотину, что совсем скоро разлетится на осколки, и джедаю так сильно хочется верить только сердцу, только чутью, которое говорит, что Асока пришла к нему не без причины в ту ночь. Он задыхается, но видит, что офицер ждет его ответа.       Скайуокер больше не знает, чему верить, не знает, кому доверять — фактам, или ощущению неправильности происходящего. — Я понимаю, — абсолютно спокойно отвечает мужчина. — Она пришла к Вам перед взрывом, верно? — вопрос риторический, бессмысленный, бесполезный. — Никак не могу понять, зачем ей это понадобилось. Она бы не оставила свидетелей… — Скайуокер понимает, или просто думает, что понимает, к чему мужчина подводит этот разговор, но вовремя пресекает эту мысль       Ложь может обратиться в огромные последствия. — Она бродила по коридорам когда произошел взрыв. Мне ничего не оставалось, кроме как запереть ее в комнате, — Энакин смотрит в пол, надеясь, что эта ложь звучит правдоподобной. — Почему она не скрылась с места преступления? — Я не знаю, офицер. Эта девчонка всегда была взбалмошной и редко задумывалась о последствиях. Она, по-сути, просто ребенок, — горько произносит джедай, надеясь лишь, что больше вопросов пока не будет. Так появится время продумать версию. Он знает, что Асока ничего им не расскажет, просто знает, без каких-либо логических объяснений. — Прошу меня простить.       И уходя прочь от камеры допроса, Энакин может думать лишь о тех последних словах девушки, о скомканных обрывках фраз, о дрожащем, испуганном голосе, говорящим что-то о Канцлере. В голове тысячи мыслей и ни за одну он не может крепко ухватиться, в то время как этот песочный замок летит вниз, проходя сквозь пальцы.       Скайуокер окончательно убеждается в том, что не знает, кому теперь верить.