Форменное безумие

      Каково это — быть воплощением чужих мечтаний? Каково это — быть тем, кем не смогли стать твои родители? Каково это — жертвовать своими интересами ради интересов чужих? Каково это — страдать из-за несбывшихся грёз? Каково это — быть чьей-то тенью? Каково это — жалеть о том, что ты вообще появился на свет, что ты живёшь, дышишь, имеешь возможность созерцать различные пороки человечества? Многие знают об этом не понаслышке, но, кажется, просветить всяких зазнаек или просто очень счастливых людей всё же стоит. Это отвратительно. Ужасно. Невыносимо. Паршиво. Омерзительно.       Милый, ты только посмотри на свои изящные пальцы… Они как раз годятся для игры на пианино. Понимаешь, сынок? Это же так здорово!       Эти слова глубоко и надолго врезались в память. Вы подумаете, что мать считается с предпочтениями своего дитя, хочет научить его тому, чему он действительно желает научиться. Отнюдь. Она видела в нём себя. Своё маленькое отражение, всем сердцем мечтая сделать из него великого пианиста. Навряд ли можно достичь таких фееричных успехов, если не выслушивать ребёнка. Именно так горе-мать и поступала. Не слышала его. Или даже не хотела слушать?       Мальчика больше всего увлекало чтение. И не какие-то смазливые романы или слишком однообразные детективы, а что-то о строении человека, о его заболеваниях и о том немногом, что с ним связано. Единственное спасение, единственная отрада. Благо позволяла делать это весьма обширная библиотека, которой пользовался чаще всего именно он. Это занятие могло бы наводить на подозрения, однако женщина не замечала и этого, считая, что сынишка всего-навсего излишне любопытен.       Твоё чадо, милочка, всё-таки станет популярным, как ты и хотела, но не тем прославится…       Долго отсиживаться в библиотеке не удавалось. Мать всеми силами пыталась воплотить слова в действие, поэтому несколько дней в неделю таскала измученного ребёнка по занятиям. На этих самых занятиях мальчик не проявлял никакой активности, показывая, что ему всё равно. Такие бездарные ученики, конечно же, были никому не нужны, и женщина перевела несчастное дитя на домашнее обучение, где ему доставалось за такое вялое поведение. Однако и это не подействовало. Мать видела протест в спокойном взгляде и прервала на время уроки пианино, дожидаясь приезда отца.       Он пребывал в длительных командировках не первый раз. Лишь бы семья была в достатке и ни в чём не нуждалась и не разделял такого яростного стремления жены научить ребёнка игре на вышеупомянутом инструменте. Она много раз жаловалась ему, думая, что тот вправит мальчишке мозги, но, увы и ах, ничего такого не произошло. И на этот раз, в прохладный и дождливый вечер должен был состояться крайне серьёзный разговор.       — Дорогая, сколько тебе можно говорить, что пора бы прекратить все эти издевательства над ребёнком, пока я нахожусь в отъезде, — говорил мужчина за ужином, изредка поглядывая в окна и наверняка думая о том, какая нынче отвратительная погода.       — Ты ничего не понимаешь! — женщина вздохнула и покачала головой.       — Понимаю только то, что ты издеваешься над ним. Посмотри только на его изнурённое лицо. Если память мне не изменяет, то на эту тему мы разговаривали довольно много. Дай ему выбрать занятие по душе. А те рассказы о длинных пальцах — предрассудки. Овладеть навыком может любой, коли того пожелает.       Все те книги, которые так старательно изучал сын, приобрёл именно отец, видя его стремление и одобряя его. Сам он был очень мудрым и начитанным человеком. Когда уезжал по работе, обязательно давал наставления и просил потерпеть выходки матери, говоря, что она любит его несмотря ни на что. Приезжая, он обязательно зачитывался какой-нибудь книгой, забывая про еду, воду и сон. При этом успевал уделять достаточно внимания своим домочадцам. Никогда не унывал, точно был оптимистом и всегда улыбался. Таким его мальчик и запомнил.       И имя ему Айке Фиедлер, разве не слышали? Этот поразительный человек навёл ужас на город всего за несколько часов. Он чувствует каждый грех человеческий и вершит правосудие. Бойтесь его, грешники! Тряситесь от страха, бандиты и мошенники! Он придёт. И тогда не стоит молить о пощаде.       Мальчик был очень молчаливым, из-за чего его считали немым. Он терпел постоянные издевательства со стороны сверстников, однако, надо сказать, стойко выдерживал насмешки, иногда и вовсе пропускал мимо ушей оскорбительные слова и никогда не жаловался на это. Злость накапливалась изо дня в день. Юнец мечтал, что когда-нибудь докажет всем своё превосходство и ближе к совершеннолетию начал замечать за собой что-то странное. Тяга к убийствам. Какое-то ярое желание обличить грех каждого, увидеть их настоящее лицо. Сначала тот долго не мог понять, пока не произошло кое-что ужасающее…       Первой жертвой стала мать. Как жутко, правда? В конце концов, к компромиссу они так и не пришли. Как раньше, так и сейчас, по прошествии нескольких лет, когда Айке уже вырос. Отца в живых к тому времени не было. Пребывая в очередном отъезде, он наткнулся на целую шайку бандитов, а те не посчитали нужным сохранять ему жизнь. Юноша долго горевал, а мама подливала масла в огонь со своими занятиями. Это окончательно вывело его из себя. Тот день наполнился для него истошными криками.       Заслышав знакомые шаги и слова про пианино, Фиедлер встал рядом с дверным проёмом и, как только женщина вошла в комнату, не заметив его, хорошенько ударил её по голове первой попавшейся под руку вещью, которой весьма кстати оказался настольный светильник.       — Комедия окончена, мисс… Пора снимать свои маски, — произнёс парень и на лице проступила какая-то несвойственная ему улыбка.       Айке и не знал, что в их доме есть подвал. Что ж, видимо, судьба должна была свести его с этим местом именно сегодня. Немного осмотревшись, Фиедлер расположил пока что неподвижное тело на полу. Вскоре женщина начала подавать признаки жизни. Раскрыв глаза, она схватилась за голову и простонала от боли.       — Сынок, что ты?..       — Брось, никакой я тебе не сын, — тут же ответил юноша, рассмеявшись. — Я всё прекрасно знаю. Знаю, что ты мне не мать. И знаю, что произошло с настоящей. А также знаю, какая ты редкостная мразь.       На лице женщины показалось нечто похожее на удивление. Но и здесь Айке распознал наглую ложь, которую ему сейчас ещё придётся выслушивать.       — И что же ты мне прощебечешь, пташка, залетевшая в окошко моей семьи несколько лет назад, вероятно, для наживы? — спросил тот, присев напротив своей собеседницы на корточки.       — О чём ты, милый? Мне кажется, ты бредишь! Кто тебе наплёл весь этот бред? Давай мы сейчас успокоимся и поговорим…       — Довольно!       Говорившая мигом замолчала, не спуская с парниши взгляда. Видимо, отвертеться не удаётся…       — Весь в своего папашу… — пробубнила та, оскалившись.       — Ну, не в тебя же.       Фиедлер поднялся и подошёл к старенькому деревянному столу. Он медленно провёл по нему рукой, собравши ладонью порядочный слой пыли, и затем расположил на нём всевозможное оружие: от маленьких кухонных ножей до огромных, топорик небольших размеров и прочее. В общем, всё то, что удалось отыскать в доме. Лжемать, слегка приподнявшись, при виде такой картины пришла в нескрываемый ужас. Однако совсем недавно она поняла, что связана, поэтому все её планы по поводу побега рухнули в одно мгновение. Айке, не глядя, взял один из острых предметов и вновь пристроился возле неё.       — А я ведь многое о тебе узнал, Джу, — сообщил он. — Представляешь, о тебе здесь знает множество мужчин. Хоть мнения бывают разными, но они говорили в один голос, что ты шлюха. И у меня нет оснований им не верить. Да я и сам убеждался в этом не раз. Приходилось следить за тобой, наблюдать, как ты трахаешься с другими мужиками, а потом приходишь обратно и делаешь такой непринуждённый вид, будто только что не лежала под кем-то. Давай начистоту. Каковы размеры твоей вагины? Ну, сколько туда за раз можно вставить?       Джу, сильно возмутившись, плюнула парню в лицо. Фиедлер спокойно вытер лицо, сжав рукоятку ножа сильнее.       — Паршивый сосунок, — с ненавистью заговорила она. —Папенькин сыночек, который ни на что не способен. Карла я не любила нисколечки. А уж тебя тем более.       Выслушав её, Айке некоторое время сидел неподвижно. Неожиданно он замахнулся и проткнул женщине глаз ножом. Раздался крик.       — Меня удивляет твоя самоуверенность… — громко сказал Фиедлер, с неподдельным удовольствием наблюдая за поистине кровавым зрелищем. — Перед тобой, вроде, стоит человек, который угрожает твоей жизни, а ты позволяешь себе говорить со мной в таком тоне. Никакого инстинкта самосохранения. Я испорчу твою милую мордашку. И ты действительно думала, что я не догадаюсь тебя хорошенько связать?       Поначалу Джу только кричала, была просто не в состоянии терпеть невыносимую боль. Она пыталась хоть что-то сказать, однако изо рта вылетали какие-то непонятные звуки, кои парень усердно пытался разобрать. Женщина затихла. Изредка слышались одни всхлипы.       — И к чему эти уроки игры на пианино? — спросил то ли у самого себя, то ли у своей жертвы Айке, внимательно рассматривая пальцы рук. — Иногда ты так доставала меня с этим, что я поневоле думал, что мне стоит отрубить…       — Да потому что я хотела сделать из тебя что-то стоящее! Хотела, чтобы ты перестал быть таким сопляком, добился чего-то! — через силу отвечала Джу, зарыдав в голос.       Боль не утихает. До сих пор больно. Отчаянные попытки развязать верёвки ни к чему не приводят. Да и не привели бы. Слишком долго Фиедлер обдумывал весь план, чтобы облажаться.       Парень молчит. Нарастающая тишина вводит ещё больший ужас, напрягает. Женщина трясётся от страха, окутывающего тело с ног до головы. Осознание проблемы приходит только сейчас. Да не молчи ты, ублюдок! Давай, скажи что-нибудь! Не молчи… Боже… Мне страшно…       И прямо сейчас она по-настоящему осознаёт, как парень похож на отца. Тот так же замолкал на время, не говоря ничего довольно длительное время, возможно, позволяя себе чуточку повитать в облаках или обдумывая что-то действительно важное и неотложное. Тоже любил красноречиво говорить и, если уж начинал, то его было не остановить. И эта улыбка… Карл никогда не улыбался широко, делал это как-то таинственно, радостно… А Айке, хоть тоже улыбался уголками губ, не приносил этой улыбкой ни той же радости, ни позитива. Одно лишь уныние. Небольшое различие, решающее абсолютно всё.       — Моя мать, — заговорил юноша, вздохнув, — умерла после родов. Не могу и представить, что же такое произошло. Отец места себе не находил. Кажется, брался порой за бутылку. Горевал долго. А потом появилась ты… Зажгла в нём, вроде, недавно потухшее пламя, обласкала, делала вид, что любила. Он стал счастливым во многом благодаря тебе.       Джу позволила себе расслабиться. Внутри будто что-то шелохнулось в ответ на речь парня. Где-то в глубине души женщина искренне раскаивалась, однако на лице ни единого признака угрызений совести. Она слишком горда.       — Ты заменила мне мать. Прекрасно справилась с этой обязанностью. Ты чуть ли не стала ею. Я тебя любил, признаю. Да и сейчас, чего таить. Но тебе нет прощения.       Вновь тяжёлая пауза. Фиедлер нахмурился и задумался, будто позабыв что-то, что имело большое значение.       — Ох, чуть не забыл… У моей матери было психическое заболевание. Сейчас название и не вспомню. Впрочем, какая разница… Так вот… Думаю, мне это передалось по наследству.       — Вижу, нормальные бабы Карлу не по душе приходились. Одна психичка, а другая — шлюха.       В ту же минуту Джу пожалела о сказанном. Во взгляде юноши отчётливо виднелся гнев. Он вышел из помещения и вскоре вернулся с бензопилой. Женщина затаила дыхание, сглотнула, чувствуя, как начинает дрожать тело. Лишь бы он не вспомнил про глаз, лишь бы не вспомнил… Боль теперь вполне можно вынести, а если…       Айке подходит и, особо не церемонясь, со всей силы выдирает нож из глаза. Парень слышит уже знакомый крик. Ему это нравится. Несомненно нравится. Нравится настолько, что просто невозможно передать. Нравится настолько, что хочется слушать этот сладкий звук бесконечно.       — Твой грех — похоть.       Последние слова, которые были сказаны Джу. Фиедлер долго по-всячески издевался над телом. Распорол живот той самой бензопилой, наносил множество ударов по голове, пытался рубить конечности. Когда женщина умерла, Айке её собственной кровью написал на стене: «Её грех — похоть» и поджёг труп мачехи. Юноша выбежал из дома и скрылся в неизвестном направлении.

***

      Райнхольд Дифенбах стоит на перепутье. Райнхольд Дифенбах запутался. Райнхольд Дифенбах не знает, как ему быть. С ним не соглашаются. Точнее, не соглашается он сам. Думает об одном и том же целыми днями, старается продумать каждый шаг и в итоге возвращается к самому началу. Данная процедура не обошлась без такого необходимого алкоголя. Это уже вошло в привычку, стало ежедневным обрядом, ритуалом. В эти моменты с ним оставался лишь третий. Самая равнодушная ко всему, но и самая дельная его сторона, умеющая предугадать всякий шаг врага, подбрасывающая неплохие идеи. Стало быть, к нему стоит прислушаться.       — Тебе не кажется, что Элиссмас не готова? — спросил третий, развалившись на кожаном диване.       — Кажется… — коротко ответил Райн, вздохнув, и устремил взгляд на фужер с находящейся там жидкостью.       — Если мы будем учитывать, какую шумиху она наделала, когда мстила за родителей, то можем прийти к выводу, что она не имеет никакого опыта. А нам нужен искусный мастер своего дела, убивающий незаметно, мгновенно, без лишней крови и каких-либо ненужных звуков, не ведающий о понятии «милосердие». Может ли мисс Блэк похвастаться подобными умениями? Делать всю грязную работу не в нашей компетенции, не так ли?       Мужчина молча тряхнул головой, отвечая то ли на один вопрос, то ли на другой. Он явно был раздосадован тем, что вообще попросил у девушки о помощи.       — Но где же нам найти этого самого «искусного мастера»?       По телевизору начались новости, будто откликнувшись на вопрос. Дифенбах помнил, что, вроде, даже и не включал его, но тут же забыл об этом, заслышав тему программы. Ведущая недурной внешности (на которую, возможно, большая половина представителей мужского пола пялилась вместо того, чтобы слушать) сообщала о ужасающем событии, произошедшем в семье Фиедлер. Женщина, Джулия Фидлер, зверски убита и сожжена в собственном доме, а сын по имени Айке, пропал без вести. За информацию о его местонахождении полагается вознаграждение, что неудивительно. Райнхольд и третий посмотрели друг на друга, и мужчина удовлетворённо ухмыльнулся, опустошив давно ждущий этого фужер. Дальше пошли записи с места преступления, интервью с очевидцами… В общем, скукота. Последняя фраза ведущей звучала так: «Город только оправился от небезызвестной Элиссмас Блэк, неужели теперь её заменит кто-то другой?».       Ох, поверь, душка, город будет бояться кое-кого другого… Содрогаться при одной мысли о нём…       Третий в считанные секунды оказался около телевизора и опёрся на него, созерцая алкогольную трапезу Дифенбаха. Тот, заметив на себе весьма пристальный взгляд, вопросительно глянул на него.       — Только не говори, что я сам должен за ним бегать, — сказал Райнхольд, поставив бокал куда подальше.       — Это не в наших интересах, повторяю. Нам необходимо подождать, пока его не арестуют. А там в дело вступишь ты.       Очертания третьего становились всё менее и менее отчётливыми. Это означало одно. Гул в голове возобновится, превращая мужчину в сумасшедшего ублюдка, готового на всё ради своей выгоды. В этом состоянии желание к убийствам возникает пуще обычного, хотя в остальных случаях Дифенбах старается держаться. Иначе они поймут. Найдут. Растерзают. Допустить это нельзя…        — Кстати, следи за НЕЙ. Возьми всё под своё руководство. Мы же не хотим, чтобы наш план провалился у самого финиша? — произнёс третий перед исчезновением.       На смену тишине приходит немыслимый шум. Раньше Райн тут же хватался за бутылку в надежде вернуть полюбившееся затишье, но сейчас-то он прекрасно понимает, что провернуть эдакое просто-напросто невозможно. Даже пытаться. Единственное средство, и правда помогающее избавиться от целого оркестра голосов, — это сон. Вот и теперь мужчина закрывает глаза и предаётся тому самому утешению, стараясь не думать больше ни о чём…       Мы же прекрасно знаем, что победить суждено мне. Это, кажется, не обсуждается, господа вторые личности…       Дифенбах не помнил, как он встал на следующее утро, как оделся, вышел на улицу, как вообще оказался в своём излюбленном кабинете. Надо бы уже привыкнуть к внезапным провалам в памяти, мистер заместитель главврача. Ты осведомлён, что они означают. Райнхольд то и дело поглядывает на часы. Он обещал зайти к Элиссмас в это время. Придётся придумывать оправдание. Мысли развеиваются при стуке в дверь. Не дожидаясь ответа, в помещение входит тот самый пренеприятный человек, какого только можно сыскать. Слащавая улыбочка никогда не сходит с его лица. Дифенбах окидывает его взглядом и мысленно проклинает всё то, что есть на белом свете. «Пренеприятный человек» элегантно садится на кресло и сразу приступает к разговору. Райн чувствует откровенное пренебрежение. Дело в том, что главврач почуял что-то неладное и решил заменить мужчину данным индивидом. Это, естественно, Дифенбаху по нраву не пришлось. Он сделает всё, чтобы извести эту дрянь, чего бы ему убийство ни стоило.       — Начинать новый день со спиртных напитков, по-моему, не лучший вариант, — речь его не менее сладка.       — Что же мне остаётся делать, если скоро моё место займёте Вы?       Наигранно изображает проигравшего. Показывает, насколько он разочарован и расстроен. Даёт понять, что вышел из игры. Позволяет ощутить себя победителем. Довольствуйся своим реваншем, пока он не превратился в позорный проигрыш. Недолго тебе осталось. Как жаль, что ты так и не сможешь попробовать себя в новой должности. От очередных раздумий заместителя главврача отвлекает первый, внезапно появившийся слева от нежданного гостя, с нескрываемым любопытством изучая новую жертву.       — А как бы ты хотел его убить? — медленно, с расстановкой говорит он, плавно поворачивая голову в сторону Райнхольда.       У того кровь застыла в жилах, на душе было как-то тревожно. Мужчина невольно думает, почему этот чудак не замечает потустороннего присутствия, а потом осознаёт, что, вероятно, все эти личности — плод его больного воображения. Дифенбах закрывает глаза и усиленно их трёт, пробуя возвратиться в реальность. Стало только хуже. Вновь устремив взор на «пренеприятного человека», он замечает второго, расположившегося справа и чуть ли не поедавшего взглядом первого.       — А в наше время можно решить проблему без применения насилия? — задаёт вопрос, на который никто и не собирается давать ответ.       Через некоторое время к всеобщему веселью присоединяется третий, коего Райн рад видеть больше всего. На самом деле происходящее походило на дешёвую театральную сценку с кошмарным актёрским составом, на кои ходят лишь люди с отсутствием понимания понятия «искусство» и всего прочего, к нему прилегающего. Третий вытягивает руку вперёд, делает в воздухе какие-то незамысловатые, но в то же время изящные движения, и сжимает ладонь в кулак. Со всех сторон хлынула красноватая жидкость, сильно напоминающая кровь, принявшаяся заполнять всё свободное пространство. Мужчина не успел понять, как третий оказался прямо перед его лицом. Сейчас он мог поклясться, что чувствовал на себе его тяжёлое дыхание, смотрел в эти глаза, наполненные истинным безумием…       — Ты же выберешь меня, правда? — третий провёл ладонью по скуле Дифенбаха, а затем вцепился обеими руками в его лицо. — Они тянут тебя ко дну, пойми, они тебе не помогут… Спасти тебя могу я. Только я. Один я. Доверься мне. Слушай меня. Одного меня…       Райнхольд молчит. Если говорить о его состоянии, то он еле держался. Когда собирались вместе все три личности, говорили вразнобой, изо всех сил пытаясь перетянуть на свою сторону, у Дифенбаха в некоторых случаях капитально сносило крышу. Не имеет значения, где тот находится, перед какой важной или не очень личностью он предстаёт, похожий приступ может застать в любой неподходящий момент. Со временем мужчина научился подавлять его, хоть и с величайшим трудом. Ныне ситуация выходила из-под контроля. Последнее слово Райна — решающее.       — Тогда уж лучше я потону в этом дерьме, — с пафосом говорит он с открытой насмешкой. Уровень жидкости уже где-то по щиколотку. Но никакого страха нет. Спустя несколько мгновений непонятная субстанция добирается до подбородка. Выше, выше, совсем немного до полного погружения. Проходит ещё мгновение, и заместитель главврача…       Видит перед собой непримечательные стены знакомого кабинета, «пренеприятного человека», рот коего, наверное, и не собирался закрываться. Райнхольд тихонько выдыхает и делает вид, что заинтересован в словах собеседника. Однако задатков актёрского мастерства в нём было не так много, или он просто хотел показать, что ему порядком надоел трёп.       — Вы меня не слушаете, — замечает «пренеприятный человек», возможно, даже оскорблённый этим фактом.       — А зачем? — коротко и ясно отвечает Дифенбах, искоса смотря на него.       Рука невольно тянется к фужеру.       — А мой совет по поводу алкоголя вообще пролетел мимо Ваших ушей.       Мужчина наливает в бокал дурманящий напиток, вдыхает прекраснейший аромат и слегка пожимает плечами. Очень сильно обиженный собеседник встаёт с места, подходит к двери, хватается за ручку и отчеканил:       — Мне, конечно, говорили, что Вы странный, но чтобы настолько!       Слышится звук хлопнувшей двери. Райн прислушивается к шагам стремительно уходившего человека и, когда они полностью затухли, заливается громким безумным смехом.       Мне кажется, тебя только что назвали психом.       А разве это не так?       Он доставляет нам проблемы.       Я бы назвал его подлизой.       Ты же не хочешь, чтобы этот сукин сын оказался здесь заместо тебя?       В любом случае этого выскочку нужно убрать с пути.       Мне определённо нравится ход твоих мыслей!       Будем считать, что его дни сочтены.