Форменное безумие

      Мизерере чувствует, что с ней происходит что-то неладное. Понимает, что она, возможно, больна. Отсиживается дома уже который день, теряя счёт времени и забывая чуть ли не каждый сделанный шаг, каждое произнесённое вслух слово, каждую промелькнувшую в голове мысль, будь та дельной или совсем не нужной в данный момент. Мисс Грин не осознаёт, что с ней происходит. Мизерере не чувствует, какой коварный демон засел в её разуме.       У девушки происходят необъяснимые панические атаки. Она внезапно ощущает сильнейший страх, хотя повода к такому поведению не намечалось: ни странных шорохов, ни яростных стуков в дверь, ни ещё чего-нибудь из ряда вон выходящего.       У Мизерере резкая смена настроения. Несколько минут назад девушка могла радостно и беззаботно улыбаться, улыбаться так, как улыбаются счастливые люди, не ведающие никаких бед и несчастий, однако затем её лицо приобретало совсем иной, мрачный оттенок, будто ей предстояло идти на верную гибель.       Грин плохо питается и ещё хуже спит. Точнее, вообще не спит, содрогаясь от одной мысли о том, что ей сейчас нужно закрыть глаза.       Ей слышался голос. Тихий шёпот, от которого кровь стыла в жилах, взывающий к ужасному деянию. Несчастная зажимала уши, накрывала голову подушкой, пытаясь избавиться от этих кошмарных звуков, но это не помогает. Голос изводит, твердит одно лишь слово, врезающееся в память: голод, голод, голод. Именно поэтому девушка ничего не ест, ибо боится двинуться и упустить остаток контроля над собой.       Иногда, когда Мизерере всё-таки преодолевает свою боязнь и ложится спать, просыпается совершенно в другом месте, обнаруживает полную разруху в квартире и не верит, что это всё могла совершить она.       Визиты Джона и Майка, её верных друзей, помогали забыться. Ей в самом деле становилось намного лучше во время их присутствия, нахождения рядом. Простые разговоры ни о чём волей-неволей поднимали настроение, в эти мгновения мисс Грин наслаждалась жизнью. Всё менялось, как только они уходили, исчезали за дверью. Девушка испуганно оглядывалась по сторонам, словно находясь в неизвестном месте, мысленно готовя себя к очередной скверной ночи. Крадущейся походкой идёт вперёд, однако внезапно останавливается, удивлённо смотря на саму себя. Было бы неудивительно, если бы бедняжка стояла перед зеркалом. Мизерере остановилась, чувствуя бешеное биение сердца, потому что всего в паре шагов от неё находится она же. Лунный свет освещает милое личико. Стоило присмотреться, как взору тут же открывалась иная картина: странная улыбка и глаза, горящие безумием, ярко выделяющиеся из мрака помещения. Это была не та любезная и жизнерадостная девчушка, падающая в обморок от любой страшилки, которую все когда-либо знали. Это новая мисс Грин. Ненормальная, сумасшедшая, чоткнутая… Девушка не движется, затаив дыхание, а вот её ночной «посетитель» становится всё ближе и ближе. «Тёмная сторона», назовём ей так, внезапно появляется у самого лица, издавая при этом звуки, от которых по спине пробегает толпа мурашек, и…       Мизерере просыпается с истошным криком и приподнимается с постели. Утреннее солнце светит прямо в глаза, понемногу успокаивая. Она опускается обратно, долго смотрит в потолок и убеждает себя встать, догадываясь, что это будет не первый и не последний леденящий душу сон. Знала бы Грин тогда, насколько её догадки оказались правдивы.       В новом сновидении очам предстали знакомые стены психиатрической больницы. Точное место определить не удалось. Переведя взгляд, девушка замечает двух людей: другую себя и ещё кого-то. Присмотрелась: этот кто-то явно мужчина. Высокий и статный, с высокомерным и надменным взглядом, смольного цвета волосы слегка приглажены, также есть одна примечательная черта: на левой стороне лица красуется шрам, проходящий от лба до самого подбородка идеально ровной линией. Звука нет, приходится наблюдать за безмолвным шевелением губ. Рере плохо читала по устам, если честно, вообще не умела, поэтому не уловила суть диалога. Она силилась вспомнить, когда могла встреться и разговаривать с этим человеком, однако результатов усердные старания не принесли. Грин напряглась. Тем временем «новая» она уходит, а мужчина ещё долго смотрит ей вслед, злобно ухмыляясь, после косится куда-то вбок, разворачивается, его фигура медленно растворяется вдалеке…       Девушка открывает глаза. Всё тот же неизменный потолок, то же солнце, та же разруха в квартире. Ничто не изменилось. Один день похож на другой. Будто Мизерере проходит все девять кругов Ада, возвращается к началу, и проделывает все мучения заново. Никакого желания жить, никакого стимула к активной деятельности.       Теперь-то Рере поняла, что сходит с ума…       Очередной сон. Такая знакомая палата её умершего пациента. Девушка неторопливо ходит по ней, осматривает с тем же любопытством, как и в первый раз, даже видит его самого, но внезапно краем глаза замечает себя, входящую в помещение с ножом в руке. Мисс Грин ощущает собственное учащённое дыхание, дрожь, но берёт себя в руки и продолжает следить за событиями.       Первый безжалостный удар ножом, второй, третий. Картинка перед глазами расплывается, Мизерере пятится назад, опускает взгляд на свои руки и некоторое время с огромными от удивления и ужаса глазами глядит на тот самый нож, коим некоторое время назад прирезала человека. Поднимает глаза и видит Джона, на которого напала с этим же оружием. Она трясётся, пробует успокоиться, прийти в себя, восстановить дыхание, потерпев поражение. Неожиданно перед лицом возникает мужчина со шрамом.       — Здравствуйте, мисс Грин. Я бы, возможно, уделил вам время на болтовню, однако, увы и ах, в настоящее время мне нужны не Вы… — говорит он с некой фальшивой грустью в голосе.       Девушка ощущает, как её тянет в сон: глаза то и дело норовят закрыться и утащить в царство Морфея. Последнее, что Рере видит — это чёрные, как тьма, глаза, злые, ядовитые, свирепые, пробирающие до костей. До ушей доносится его смех…       Потолок. Не такой уж он белый. Солнце. Не такое уж оно яркое. Полная разруха. Как же всё достало…       Я хочу, милая, чтобы ты поняла, что мы с тобой — единое целое, что тебе от меня никуда не деться, что тебе нужно принять моё существование, отдаться мне полностью, чтобы вбить в свою маленькую голову кое-какую мысль: ты можешь быть сильной, независимой. Тебя будут уважать. На тебя не будут смотреть, как на жалкую девчонку, неспособную защитить себя. Мнение о тебе изменится. Изменишься сама ты. Давай станем напарниками, лучшими друзьями и, работая сообща, добьёмся желаемой цели. Я знаю, ты слышишь меня. Ты просто не представляешь, на что мы способны вместе. Не игнорируй меня. Не закрывай уши. Позволь договорить!       Что ж, ты отказываешься от нашего с тобой добровольного сотрудничества. Мне придётся принудить тебя силой. Я погружу тебя настоящее безумие. Обратного пути не будет. Вини в этом только себя. Твои руки окажутся по локоть в крови. Тебя одолеет жажда плоти, человеческой плоти, жажда крови, мучая тебя до тех пор, пока ты не станешь убивать. И есть, есть, есть, проклиная себя и меня до конца дней своих…

***

      Насиженное кресло заместителя уже порядком поднадоело, а мысли о месте главврача весьма грели душу. Разобраться бы сперва с тем сосунком, метящим на его должность, да найти способ подобраться к Айке… Именно эти мысли крутились в голове у Райнхольда, мешая нормальному существованию, ибо третий, одна из его личностей, постоянно талдычил только о том, что им необходимо начинать действовать, иначе они останутся у разбитого корыта: либо понизят, либо уволят на радостях. А его нескончаемое «бу-бу-бу» , воодушевлённого их планами, прямо над ухом выводило из себя.       — И долго мы будем вот так сидеть, выжидать?       Дифенбах не удосужился ответить, делая вид, что вообще не замечает его присутствия. Он, внедрив в себя где-то парочку рюмок коньяка, думал о чём-то своём или о том же, выпав из реальности. Наконец, когда перед его глазами несколько раз помахали руками, покричали, пытаясь максимально привлечь к себе внимание, повторили вопрос, мужчина встряхнул головой и заговорил:       — Новостей о мальчишке пока что не поступало, поэтому мы и «сидим, выжидаем». Если ты думаешь, что я побегу на его поиски, тем самым противореча самому себе, то ошибаешься.       — Я уже говорил: это не в наших интересах. Повторять больше не буду. Но неужели этот юноша настолько превосходный киллер, идеально заметающий свои следы, что полицейские не могут напасть на его след?       — Тогда нужен ли нам тот самый убийца, если он не столь хорош? — сказал Райн с издёвкой, рассмеявшись и утирая невидимые слёзы.       — Каждый преступник рано или поздно на чём-нибудь попадается. Ну… Или умирает ненайденным, что, в принципе, не так уж и плохо. Я не хочу, чтобы это случилось с нами, к примеру, завтра. Я хочу, чтобы это произошло через несколько лет или не произошло вообще.       — Если мы докажем, что он психически нездоров, то нам и делать больше ничего не придётся. Ведь ненормальных сажать в тюрьму нельзя…       — Я уже понял: ты собираешься провернуть то же самое, что проделывал с Элиссмас. Завалишься в полицейский участок, начнёшь затирать про необходимую диагностику на наличие психических отклонений и внезапно обнаружишь что-то, а там уж его тебе отдадут, особо не задумываясь.       — Выпьем за это? — спрашивает Райнхольд, норовя схватить вторую рюмку. — Прекрасный ведь повод.       — Очень смешно, — говорит третий. — Ты настолько тронулся умом, что ищешь собутыльника в лице другой своей личности.       Заместитель главврача откидывается на спинку кресла, заливаясь фирменным смехом, не замечая, как третий медленно пропадает из поля зрения, будто бы растворяясь в воздухе.       Медленно, рюмка за рюмкой человек со шрамом на левой стороне лица топит своих демонов в океане дурманящего напитка, надеясь хоть как-то отсрочить их появление. Но разве он знает, что они научились плавать?..       Просыпаться утром в своём кабинете было не в новинку. Это означало одно: Дифенбах набухался донельзя и, не имея возможности донести собственную тушу до квартиры в силу сильного опьянения, оставался здесь. Условия для ночлега тут, в принципе, весьма комфортны, поэтому такой «второй дом» оказывался очень кстати. Особенно в те моменты, когда преодолевать большие расстояния было невмоготу.       — Видел бы ты себя со стороны, — доносится откуда-то. — Печальное зрелище.       — Вместо того чтобы гундеть где-то рядом, лучше бы принёс воды и какую-нибудь таблетку от головы, а то дико раскалывается… — бурчит мужчина, медленно отдирая лицо от стола.       — Как чувствовал, что в первую очередь ты попросишь об этом.       Райнхольд поднимает взгляд и неотчётливо видит предметы на его столе. Сфокусировавши зрение, замечает стакан с водой и ту самую спасительную таблетку, о которых просил.       — Ничего не хочешь сказать? — продолжает третий, дождавшись, пока тот запьёт болеутоляющее.       — Например? — отвечает вопросом на вопрос Дифенбах, подперев щёку рукой и уже предчувствуя окончание своих запойных страданий.       — Какой же ты неисправимый пьяница.       — Кто бы мог подумать, что я буду сам себе приносить что-либо, просить за это благодарность и взывать к совести… — усмехается заместитель главврача.       — Совести, как таковой, у тебя не имеется. Молить тут не о чем.       Третий, устав от бестолкового трёпа, уселся на стул перед столом мужчины. Заметив, как тот напрягается, позволяет себе слегка улыбнуться.       — Пока ты тут спал, я разузнал кое-что… — договаривать до конца не стал, следя за дальнейшей реакцией Райна.       Дифенбах заметно оживился, позабыв обо всём, что мучило его на данный момент, и весь обратился в слух. Жестом позволяет говорить дальше.       — Местонахождение Фиедлера вычислено, и, кажется, его скоро поймают. Успел убить несколько человек вместе со своей мачехой и для каждого определял свой грех.       — Теперь я убеждён, что нуждаюсь в нём…       Изображать на лице крайнюю степень вежливости, красиво выражаться, восхищая собеседников своей речью, и завуалированно оскорблять заместитель главврача умел блистательно. Вот и сейчас он, скрывая пренебрежение, любовно глядел на «пренеприятного человека», личность, которую здесь явно не жалуют и искренне желал ему скорейшей смерти. Данная персона нехило капала на нервы, и мужчина был крайне заинтересован в том, чтобы как можно скорее избавиться от нарисовавшейся «проблемы».       — И снова здравствуйте, полагаю? — промурлыкал тот, обескураживая своим довольным выражением лица.       — Ого, смотрю, сегодня вы трезвы. Неужто прислушались к моему совету?       — Даже если бы Ваш совет был дельным, я бы никогда не последовал ему, — сказал Райнхольд и не дал что-либо ответить. — Вы сюда пришли за чем-то конкретным — так выкладывайте. Зачем нам тратить время, вступая в нелепую словесную перепалку, пытаясь доказать друг другу свою значимость, правоту, своё превосходство?       — Пришёл лишь уведомить Вас о том, чтобы вы уже начали собирать свои вещи. Я был у главврача, и он, знаете, одобрил мою кандидатуру.       Если бы только «пренеприятный человек» мог увидеть, какие картины открывались перед глазами Дифенбаха, то, скорее всего, поспешил покинуть это место и ни под каким предлогом не вернулся бы сюда вновь. Сцены и правда поражали жестокостью и чрезвычайным уровнем садизма, но мужчина внешне не подавал виду, держась изо всех сил. Только сжатая в кулак ладонь выдавала крайнюю злобу и ярость. «Пренеприятный человек», не видя больше смысла в нахождении в кабинете, встаёт и направляется к двери.       — Со свёрнутой шеей Вы бы смотрелись куда лучше, — произносит заместитель главврача, чуть понизив тон.       — Что, простите?       — Мысли вслух. Ступайте, — отвечает Райн и, дождавшись хлопка закрытой двери, добавляет, — мой обречённый на гибель друг…

***

      Айке постепенно приходит в себя и не понимает, где он находится, как здесь оказался, что вообще случилось. Неспешно появляется осознание, заставляя всполошиться и принуждая активно анализировать ситуацию, в которой тот находится. «Так, хорошо, вспоминай. Ты зверски убил собственную мать, точнее, существо, исполняющее её роль… Потом поджёг труп и ушёл, взяв только самое важное. Следовательно, дом сгорел вместе с ней. Сейчас меня наверняка разыскивает полиция», — размышлял парень.       Но мне понравилось убивать. Мне импонирует сам процесс, крики, обилие крови, различные орудия пыток.       МНЕ ЭТО НРАВИТСЯ. ДО ДРОЖИ.       Я ВИЖУ ГРЕХИ ЛЮБОГО ЧЕЛОВЕКА. Я ОЧИЩУ ГОРОД ОТ БЕЗБОЖНИКОВ. ДАЖЕ ЕСЛИ МНЕ ПРИДЁТСЯ ВЫЧИСТИТЬ ЕГО ПОЛНОСТЬЮ. МЕНЯ НЕ ОСТАНОВИТ НИКТО И НИЧТО. НА МОЁМ ПУТИ НЕ БУДЕТ НИ ОДНОЙ ПРЕГРАДЫ.       Я ЖЕ УЖЕ ГОВОРИЛ, ЧТО МНЕ НРАВИТСЯ УБИВАТЬ?       Фиедлер осматривает незнакомое место и не может представить, каким образом он сюда добрался. Мысли всё ещё перепутаны, разум затуманен.       Кажется, я убил свою мачеху… Её предсмертные вопли были так восхитительны. Она наверняка чувствовала дикую боль, а мне приятно. Приятно…       На улицу выходить нельзя… Нет, нет, нет, ни в коем случае… Думаю, меня сделали главным подозреваемым. И если это так, то как же они будут правы…       Мне нельзя выходить, но я чувствую чёрную, прогнившую насквозь душу всех грешников, здесь обитающих…Их аромат — невыносимый смрад, они не такие, какими кажутся на первый взгляд. Разлагаются изнутри. Они заслуживают смерти… И я им её обеспечу.       Я БЫЛ РОЖДЁН ИМЕННО ДЛЯ ЭТОГО, А НЕ ДЛЯ ИГРЫ НА ПИАНИНО. ЭТИМИ РУКАМИ Я БУДУ ТВОРИТЬ ПРАВОСУДИЕ. НЕ НАЖИМАТЬ НА КЛАВИШИ!       Парень не может сосредоточиться на чём-то одном: эйфория от недавних событий накрыла его с головой. И теперь не имели никакого значения ни помещение, в котором Айке находился, ни розыск, ни ещё какие-то обстоятельства, кои могли бы ему помешать.       ГРЕШНИКИ, ГРЕШНИКИ, ГРЕШНИКИ, ГРЕШНИКИ.       Нет, я не могу отсиживаться здесь… По улицам ходят сотни, тысячи богомерзких людишек. Их запах сводит с ума.       КАЗАЛОСЬ БЫ, КАК МОЖНО СВЕСТИ С УМА БЕЗУМНОГО?       Возможно, моя мать страдала тем же. Может, она тоже чувствовала этот тошнотворный аромат? Может, ей тоже хотелось избавиться ото всех безбожников? Может, именно поэтому её упекли в психушку, чтобы не разглядела какой-нибудь грех в отце или чтобы не сделала что-нибудь со мной? Уже неважно, уже не имеет никакого значения.       Первая «вылазка» далась тяжело. Айке лишь бродил ночью по опустевшим улицам, слегка освещаемым светом фонарей, и наблюдал за поздними прохожими, спешно направляющимися домой. Пришлось соблюдать высшую степень осторожности, поэтому он прислушивался к собственным шагам и старался ходить по тёмной стороне, максимально слиться с мраком.       Фиедлер замечал всех грешников, прослеживая траекторию их пути, и в его голове уже назревал легендарный план по очищению города, который ему не терпелось воплотить в жизнь.       Подобрав себе нужных жертв, парень убивал их одну за одной, целыми пачками, наводя на жителей непреодолимый ужас и ставя следствие в тупик. В доме самого первого убитого им человека Айке нашёл неплохую бензопилу и, не спрашивая на то позволения, присвоил её себе, так как свою оставил в собственном сгоревшем жилище. Убивал по той же аналогии: медленное умерщвление с использованием вышеуказанного предмета, предание трупа огню и надпись, раскрывающая грех мертвеца.       Внезапно что-то пошло не так. Где же он мог допустить ошибку? Фиедлер заигрался, потерял контроль, забыл, что ходит по лезвию острого ножа, и не понял, что нужно взять перерыв, исчезнуть на время.       Теперь Айке сидит в отделении полиции, в какой-то, видимо, комнате для допросов и ждёт непонятно чего. Сидит и не может поверить: он оступился, он не замёл следы, допустил огромную ошибку. Или это сотрудники решили выждать момент его смерти из-за самобичевания. Погрузившись в раздумья, юноша не заметил уже несколько минут находящегося перед ним мужчину. От такого неожиданного появления даже хладнокровный преступник слегка вздрогнул.       — Кто Вы? — только и спрашивает парень.       — Что ж, прошу прощения за столь длительное ожидание, — говорит незнакомец, детально изучая его взглядом. — Меня зовут Райнхольд Дифенбах, и я здесь, чтобы выявить у Вас психическое заболевание. На самом деле у полиции доверие ко мне колоссальное, поэтому наш разговор останется лишь между нами, будет полностью конфиденциальным. Вся эта «проверка» на отклонения —так, для виду. Я здесь не за этим. Мне нужны Вы, сумасшедший приятель, поэтому я и пришёл. Я дам Вам волю в убийствах, а Вы будете служить мне, помогать в устранении всех тех, кто встанет у меня на пути.       — Вы грешны. Грешны так сильно, что, наверное, не в состоянии осознать… — Айке слегка подаётся вперёд.       — Мы оба безумны, у нас есть определённые цели, и мы хотим их достичь. Поступитесь своими принципами, чтобы осуществить свою. Заместитель главврача замечает в глазах собеседника тот самый безумный огонёк.

***

      — А у Вас, как погляжу, прекрасное расположение духа, — противный голос ввалившегося в кабинет «пренеприятного человека» режет слух. — Какое застолье. Что за праздник? Отмечаете последний рабочий день здесь?       — Мне так льстит одно: мои слова будут последним, что вы услышите, моя скромная обитель — последним, что вы будете лицезреть… — довольно молвит Райн, держа в руке рюмку с коньяком.       — Как-то Вы неправильно излагаете мысль. Может, Вы имели в виду себя? — «пренеприятный человек» вновь садится напротив мужчины.       — Довольно. Милый друг, выходите, пожалуйста, — Дифенбах уже не сдерживает злобный смех.       Холодные руки плавно ложатся на шею. «Пренеприятный человек» тут же пытается встать, догадываясь, какая участь его настигнет, но Фиедлер не позволяет ему это сделать, насильно усаживая обратно.       — Никакие слова раскаяния не возникают? Искренние сожаления о своём поступке? — вопрошает Райнхольд и, не дав возможности сказать, продолжил. — Нет? Что ж, Ваше право. Айке, прошу.       Юноша медлит, смакуя момент, ощущая дрожь того, кто совсем скоро лишится жизни. Слышится лишь хруст, а затем оба наблюдают за падающим бездыханным телом. Мужчина, выдержав короткую паузу, разразился таким смехом, от которого становилось не по себе.       — Думается мне, давно я не брал всё в свои руки… — тихий шёпот заставляет заместителя главврача замолкнуть. — В ближайшее время мы с тобой по-настоящему повеселимся…       Вечером все сотрудники психбольницы спешат уйти по домам, спасаясь от криков больных, а Дифенбах, строя из себя божьего работника, остался на ночь в лечебнице, оправдываясь неразобранной и огромной кипой бумаг. Удостоверившись в том, что все разошлись, он направился в специальную комнату, где велись разговоры с пациентами. Там уже находилась Элиссмас. Как и должно быть. Поначалу девушка молчала, пристально разглядывая Райна, будто видела его впервые, затем заговорила:       — Таким ты мне нравишься больше.       — Лично я с тобой не взаимодействовал, однако решил, что обещания, даже данные кое-кем другим, мне стоит выполнять. Идём. Не волнуйся. Всё утроено так, как надо нам.       Стук в дверь главврача, типичное «да-да», позволяющее войти. Мужчина входит вместе с опасной преступницей и садится на кресло.       — Что Вы хотели, мистер Диф… — главврач не заканчивает фразу, едва заметив Блэк.       — Я хотел сказать, что крайне не доволен Вами. Мне неприятно то, что Вы попытались меня кем-то заменить.       — О, так Вам уже известно…       — Известно. Теперь я сообщу Вам: он мёртв, и сейчас, думаю, Айке уже от него избавляется. Не удалась затея, да? А вот мои планы всегда выходят на славу. Кстати, в нём есть и Вы. А если быть точнее, то Ваша смерть. И да, немного откровений: за исчезновение той медсестры в ответе я.       — Я давно понял, что с Вами что-то не так. Вы сумасшедший, мистер Дифенбах.       — Надо было предпринимать хоть какие-то меры по изолированию меня от общества, но сейчас поздно об этом думать, коллега, Вам пора отправиться в вечное плавание. Элиссмас.       Звать дважды и не понадобилось. Девушка достаёт оружие, которое мужчина ей дал по пути к кабинету, и, подбежав к главврачу, нанесла ему целую серию ударов. Райнхольд останавливает её, поднимается, медленно подходит к ещё живому телу, схватив первый попавшийся предмет, коим оказался весьма увесистый стул, и завершает начатое, побивая напарника по работ. Уда за ударом. Ещё и ещё. Мужчина и не думал останавливаться. Он сумасшедше улыбался и рассмеялся с новой силой.       Грёбаный ублюдок. Никто не смеет поступать со мной подобным образом. Никому не позволю. Каждый такой подонок сдохнет от моей руки. Не стоит меня недооценивать.