Форменное безумие

      Я был силён. Весь город трепетал при малейшем упоминании обо мне и моих деяниях. Я стал сущим кошмаром для каждого жителя, которого передергивало при мысли о том, что он может войти в число очередных жертв, величайшим преступником, злодеем, коего ещё не встречал этот захолустный городишко! Я заставил его вкусить чувство первобытного страха, неизвестности… Я хотел показать всем им: ничто в нашей жизни не имеет абсолютно никакого значения: ни недавно возведённое здание стоимостью в миллионы, миллиарды, ни человеческая жизнь ценой в несчастный грош. Зажравшиеся толстосумы оплакивают только свои зря потраченные деньги, их не беспокоят ушедшие души. Что ж, я предоставлю чёртовым богачам достаточно поводов для слёз.       Улицы пестрели объявлениями о некоем бандите-подрывнике, покушающемся на спокойствие населения, о необходимости задержать правонарушителя и предать того суровому суду. А теперь про меня забыли, будто я вовсе не существовал, будто я не ужасал своими действиями правительство, простых людей, да кого угодно! Это очень задевает меня, и я применю беспощадные методы, чтобы восстановить прежнюю популярность.       Элиссмас, Айке, Мизерере — лишь разминка. Скоро везде заговорят обо мне, только обо мне, в любой заведённой беседе я окажусь в центре внимания. Я — гениальный террорист и не собираюсь оставаться в тени после совершённого.       Но без Райнхольда у меня ничего бы не вышло. Странно, мне кажется, что я начал испытывать к нему нечто, чего не чувствовал ранее. Возможно, привязанность. И настолько сильную, что я не в состоянии отойти от него ни на шаг. Я отчётливо ощущаю любую его эмоцию, понимаю с полуслова. Он нужен мне, а я нужен ему. Мы превращаемся в единое целое. Если погибнет один, то эта же участь ожидает другого. Вместе мы свернём горы и достигнем поставленной цели.       Дифенбах не помнит своего прошлого. Иной раз во время нашего разговора перед Райном явно возникало что-то, он уходил в себя, после его взгляд мрачнел. Райнхольд страдает. У меня нет сил, чтобы рассказать известную мне историю.       Мы сблизились. Раньше Дифенбах вёл себя отстранённо по отношению ко мне, максимально отдалял, однако постепенно оттаял. Он делился со мной мыслями, рассуждал часами, разбирая образовавшуюся на столе кипу бумаг. Райнхольду не нравилось заниматься этим, он искренне ненавидел рутинную работу. Тогда Дифенбах отвлекался от дел и сидел, предвкушая мое появление. «Хоть какая-то польза от твоего присутствия», — ворчал Райн, оправдываясь. Я-то знаю, что это далеко не так.       Часто он забывал о физиологических потребностях: не ел, не пил, не спал толком. Да и возможно ли назвать здоровым сном дремоту на неудобном диване в кабинете? Единственным его утешением являлся алкоголь. Я осуждал непрекращающиеся запои Райнхольда, но, вспоминая свои неоднократные «встречи» с бутылкой, замолкал, невольно стыдясь за противоречивые высказывания. Здоровье Дифенбаха ухудшается, и этот факт невозможно оставить незамеченным. Мои попытки пристыдить Райна завершались полным крахом: он устремлял на меня свои тёмные бездонные глаза, усмехался и сразу тыкал носом в пустые бутылки, припоминая устроенные мною запои. Я поговорил с Айке. Паренёк хороший малый: верного слугу Райнхольд наверняка послушает. По крайней мере, Дифенбах всегда внимал советам Фиедлера.       Я — лидер. Для последователей — Бог. За моей спиной стояло всего несколько десятков, и с их помощью я бы многого добился. Они верили в меня, тем самым вдохновляя на новые и новые преступления. Да, иногда я перегибал с наказаниями за малейший проступок, однако это обязательно для поддержания дисциплины. В остальном я старался обращаться с ними вежливо, деликатно, находить особый подход. Я не промывал им мозги, говорил то, что думаю сам: это и привлекало моих сторонников.       Моя доброта не принесла значительных результатов. Среди нас завелась крыса, гнусный предатель, чего я не сумел увидеть вовремя. Кто-то кинул мне нож в спину, погнушался моим доверием. Никто не предполагал, какое именно здание я взорву. Я не представлял свою гибель от полицейских пуль; не представлял, что моя смерть настолько отвратительна. Я непременно отыщу изменника или его семью и безжалостно прикончу на месте. Я отомщу…       Мои родители — вполне обычные, ничем не отличающиеся личности, вечно работающие, дабы прокормить своего ненаглядного Адди. Они расшибались ради меня в лепёшку; я осознавал, что мне паршиво во время подобных «самопожертвований» и «самолишений». Отдавали мне последний кусок, оставаясь голодными. Никому от этого не лучше, зато обожаемый сыночек не хуже других. Порой я ненавидел их всей душой. Скрывал от них свою «деятельность» до последнего вдоха, днями не приходил домой, объясняя это появлением занимательного увлечения. Да, быть может, я не тот образцовый ребёнок, которого родители желали, но, несмотря на чрезмерную опеку и заботу, я любил мать с отцом. Интересно, как они отреагировали на мою кончину? Несомненно, это ранило их в самое сердце, принесло достаточно боли. Если бы мне предоставили возможность вернуться в прошлое, то я бы обязательно перед ними извинился.       Двадцать, двадцать лет… Я достаточно долго размышлял о своей участи, ведь мне больше некуда торопиться. Я мёртв. И это единственное, к чему я приходил после бесконечных и утомительных рассуждений. Собственная смерть шокировала меня, и я в неё не верил, пока не пришлось убедиться.       Тьма, окружающая меня, сгущалась. Она разрасталась минута за минутой, поглощая в пучину неизвестности. Я не сопротивлялся разверзнувшейся передо мной бездне, ибо во мне иссяк всякий проблеск света. Моя душа черна, и я идеально сливаюсь с мраком.       Я перегнул палку с притворством. Изображать двух личностей, придерживаясь их вымышленных характеров и не забывая про себя, задача не из лёгких. Райнхольду пришла в голову мысль, что он действительно первый или ему приспичило надо мной поиздеваться, однако моим планам, без сомнения, угрожала опасность. Я с грохотом провалился.       Я не успокоюсь. Я напомню о себе.

***

      Громкий взрыв, поражающий своей внезапностью, бьёт по ушам и разрывает барабанные перепонки. Руины, секунду назад являвшиеся крупным офисом знаменитой компании, в мгновение ока, порождая панику населения, рухнули на землю. Около него, заворожённый зрелищем и замерший на месте, стоял парень. Его радостный вид жутко противоречил панике народа, вывалившегося отовсюду. Везде слышались пугливые возгласы, крики, плач. Люди принимали сиюминутные решения покинуть город и в спешке разбредались по закоулкам.       Заместитель находился в стороне и наблюдал за происходящим. Он смотрел на молодого человека, вглядывался в знакомые черты, но память подводила. Словно что-то намеренно не позволяло узнать чудака. Хаосу на улице положили конец быстро подъехавшие полицейские машины, из которых высыпали вооружённые и бронированные сотрудники. Преступник обернулся, и на его лице ясно читалось презрение, не испуг. Служитель порядка обратился к нему, используя громкоговоритель, убеждал добровольно сдаться, но тот игнорировал всякие призывы. Отвернувшись, правонарушитель любовался своим творением, не придавая значения доносившемся до него словам. Райн внимательно следил за действиями террориста. Внезапно он бросился бежать, и по нему открыли огонь. Пули, врезавшиеся в тело бандита, задевали уголки души Дифенбаха, попадали в грудь, плечи, руки, шею и пролетали, свистя, мимо. Мужчина разделял с ним страдания, на деле не получая ранений. Крупная дрожь не прекращалась.       Адольф?!       Райнхольд ринулся к упавшему на асфальт Цайту со всех ног и опустился перед ним, испортив брюки и разодрав колени в кровь. Парень лежал, хрипло и громко дыша. Ему немного осталось. Заместитель, не допуская и мысли об этом, старался помочь. Его сердце разрывалось на части, норовя уйти в пятки, что-то необъяснимое полностью окутывало Дифенбаха, отчаяние крепко стискивало в своих объятиях, не позволяя вырваться.        — Адольф! Адольф! Нет, нет, нет… Ты не должен умереть! Адольф! — срывался на крик Райн, склонившись над ним.       Лицо Цайта выглядело ужасно. На нём отпечатался не страх приближающегося конца, а жгучая изнутри горечь, горечь, испепеляющая органы, горечь, за коей скрывался истошный вопль сродни рыку дикого зверя…       Стеклянные очи парня обратили свой взор прямо на мужчину.       Райнхольд приподнялся на кровати. За окном давно наступила ночь: мелкие звёзды покрывали чёрное небо, луна отбрасывала серебристый свет в комнату, озаряя её и принуждая восторжествовавшую темноту, блаженствующую наступившим часом, ворчливо отступить. Холодный ветер приводил в движение ленивые занавески, колыхающиеся при его лёгком дуновении. Дождь закончился: характерные стуки по стеклу затихли. Заместитель коснулся ступнями пола, намереваясь встать.       — Ты чего вскочил? — спросил чуть различимый Адольф.       Дифенбах шарахнулся обратно, не удосуживаясь ответить, и отвернулся. Он еле скрывал вновь зарождающийся трепет, возникающий страх. Сон шокировал его; перед ним снова и снова представали изображения: чередуемые выстрелы, алые руки, бледный труп на земле. Металлический запах до сих пор витал в воздухе.       — Каково это — умирать? — прохрипел Райн.       Наступило напряжённое молчание. Резкий вопрос мужчины ошарашил парня, потерявшего на секунду дар речи. Зачем ему спрашивать о подобном?..       — Неприятно, — беззаботно отозвался Цайт, усмехнувшись.       Он потянулся к заместителю, собираясь укрыть получше, но, заметив, что тот уснул, отстранился, поразившись тому, что хотел сделать.

***

      Белые стены лечебницы осточертели вкрай. Не то чтобы здесь царила скука, ибо всегда можно было попугать проходящих мимо работников, — причина таилась не в отсутствии занятия, отвлекающего от тоски. Где-то сбоку постоянно пищала настоящая Элли, пыжась, хмурясь, почти плача и выдавая прочие забавные эмоции, из-за которых не удавалось сдерживать хохот. Блэк пренебрегала этим, сосредотачиваясь на волнующей её проблеме. Райнхольд, проклятый засранец, совершенно не торопился воплощать свою «идею». А терпеть нескончаемую бубнёжку приходилось без перерыва. Что ей понадобилось? С какой целью она показывается день за днём, играя роль воды, мерно капающей на темечко, раздражая и надоедая? Пропуская мимо ушей речи истинной личности, девушка погружалась в свои думы, вычисляя вероятность того, что Дифенбах её кинул, наобещав всякой хрени. Отвлекаясь, Элиссмас порой улавливала обрывки фраз, звучащие привлекательнее, чем любые планы мужчины.       — Ладно, валяй… — не выдержав, произнесла Элли, готовясь к волне слов, стремительно надвигающейся на неё.       — Зачем нам враждовать? Зачем тебе уничтожать меня? — заструился звонкий и ласковый голосок подобно мелодии какой-нибудь арфы. — Мы должны объединиться. Далеко не факт, что Райнхольд считает тебя союзником и не избавится от тебя в определённый момент, дабы спасти свою задницу. Сообща мы…       — Постой, постой… — перебила Блэк. — С чего ты это вообще взяла?       — Он посвящает тебя в подробности, рассказывает что-нибудь помимо того, что от тебя требуется?       — Да. Определенно д… — с уверенностью выпалила девушка и, осекшись, поменяла ответ. — Нет… Нет, Дифенбах ничем со мной не делился.       — Вот! — победоносный восклик. — Я не хочу, чтобы Райн причинил нам вред. В мою память чётко врезалась его интонация, когда вы обсуждали меня, когда он оставил в тайне свои намерения. Он затеял что-то безумное, что-то уму непостижимое… Он… уничтожит меня и растопчет остатки, потанцевав на них…       — Я ему не позволю.       — Это значит, что ты согласилась?       Элиссмас не удалось скрыть мелькнувшую на губах улыбку.

***

      Рабочий день едва наступил, а Джон уже сидел в ординаторской и выпивал вторую кружку кофе. Связано ли это с бессонницей? Разумеется. Стоило Митчу на секунду сомкнуть веки, как перед ним стремительно проносились воспоминания вчерашнего дня: он падает на колени, Мизерере его придерживает, показывая всем своим видом, что она изменилась. Единственно верным способом выхода из данного положения стал полный отказ от сна. Сначала мужчина героически держался, но по прошествии часов трех пытка оказалась невыносимой. Джон клевал носом, моментально пробуждаясь, и принимался за книгу, которую читал через строчку. Ночь, выжавшая из Митчелла максимум сил. Ночь, вымотавшая того до потери сознания. Ночь, оставившая свой неприятный отпечаток.       Кофе. Ординаторская. Ничего не поменялось. Однако все эти стены, эта жижа в стакане не дарили прежнюю радость. Они отталкивали. Пропало удовольствие, с коим мужчина отправлялся в лечебницу, пропал энтузиазм, пропало то, благодаря чему он выполнял предначертанный долг. Психиатрическая больница высосала положительные эмоции без остатка, до единой капли, смакуя и причмокивая. Пора сматываться из этого Ада на земле и перестать волноваться по поводу бывших друзей. Они слетели с катушек, утопая в болоте безумия, утягивая за собой в зыбкую трясину, и Джон поддавался, шёл за ними, убивая самого себя, не отдавая отчёт собственным действиям.       Из раздумий Митча вывел вошедший Майк, предпочевший приступить к делу вместо пустого трёпа, отнимающего драгоценные минуты, часы…       — Я подслушал вчера ваш разговор.       — Что?! И ты не перезвонил мне потом?       — Не горячись, — Морган вздохнул, предугадывая реакцию приятеля. — Раз у Мизерере раздвоение, то это благодатная почва для размышлений. Как из милой, любезной и вежливой девушки она превратилась в ненасытного каннибала, готового сожрать и нас с тобой? Сколько проходила её «трансформация» и что послужило причиной? Придумаем выход из ситуации — ей не поздоровится. Да хватит на меня ошарашенно смотреть! Я же не предлагаю чего-то негуманного. Я тоже не могу нормально реагировать на жуткое «превращение» нашей Рере. Пойми: в этом я заинтересован не меньше тебя. Мы выручим мисс Грин, ту самую мисс Грин, но без соответствующего лечения нам не обойтись. Надеюсь, возражений удастся избежать. Верно, Джонни?        — Мы сделаем всё реальное и нереальное.       Майк направился к выходу и, остановившись на полпути, добавил:       — Кстати, тебя там ждут.       — М?       В помещение молниеносно влетела девушка со странным серым цветом волос, переходящим ближе к кончикам к светло-сиреневому, подбежала к Моргану, затем, мотнув головой, заметила Митчелла и метнулась к нему, обняв. Последний тотчас преобразился: унылый доктор куда-то пропал, перевоплотившись в отзывчивого врача, одной своей лучезарностью умеющего поднять настроение. За ней проследовал парень примерно её лет, пожав мужчинам руки.       — Эшли, Феликс, рад, что вы пришли, — Джон взбодрился, утаив от посетителей таящуюся в нём грусть. — Как вы?       — Прописанные вами антидепрессанты — просто чудо! Эшли чувствует себя лучше, однако количество порезов почему-то не убавляется, — сообщил Эванс, осуждающе зыркнув на подопечную.       — Правда? Дай взглянуть, — обратился мужчина к Браун, закатывающей длинные рукава кофты и, видимо, делающей это с превеликим кайфом. На запястьях красовались множественные следы от ножа. Митчелл исподлобья уставился на девушку, вовсю таращуюся куда-то.       — Оставьте нас ненадолго, — попросил Джон, и его грозный тон не предвещал чего-то хорошего.       Эшли Браун и Феликс Эванс — чужие друг для друга люди, но это не помешало им обрести родственную связь. Парень вечно нянчился с девушкой, держа при себе и не давая в обиду. Она стеснялась, не вступала в диалог и ходила за Феликсом по пятам, поэтому за ней и закрепилось прозвище «хвост». За короткий срок они стали братом и сестрой, и отношения между ними сложились куда крепче, чем у некоторых настоящих семей.       Познакомившись в подростковом возрасте, Эванс и Браун сразу поладили, толком не заводя беседы. Девушка испытывала к парню доверие, доверие, с которым, рыдая, вцепилась в протянутую ладонь непохожего на остальных парня, потащившего её невесть куда, подальше от автобусной остановки, где она мокла от дождя и мёрзла от пробирающего до костей холода, ища тепло в лёгкой курточке. Эшли сбежала из-за издевательств родителей, из-за нескончаемых попоек и теперь мчалась прочь, оглядываясь на свою жалкую жизнь и не жалея ни о чём.       Она устала «переваривать» недовольные рожи матери и отца, их пьяную ругань, драки, разбросанные повсюду бутылки и окурки, наплевательское отношение к себе, безразличие, побои за мизерную провинность. Иногда Браун корила себя за то, что родилась, за то, что мешает близкий людям своим существованием. Впервые Эшли провела лезвием по коже после ссоры, не являющейся редкостью в её доме, кучи колкостей в свой адрес и прочих гадостей, выливающихся на неё словно в помойное ведро. Запершись в ванной, девушка, облокотившись об стену, наносила увечье за увечьем, тупо пялясь на алые капельки, стекающие вниз. В дверь безбашенно долбились, требуя выйти, и бесспорно снесли с петлями, но беглянку, вылезающую из окна, это уже не волновало.       Эвансы приняли Браун радушно: обогрели, накормили, обеспечили чистой и сухой одеждой. Мама Феликса выпытала у Эшли всё, о чём она умалчивала, и всерьёз решила удочерить девушку, лишив родителей прав, ибо оснований для этого пруд пруди. Дело выиграли без каких-либо трудностей: поиск доказательств не доставил массу проблем. Девушка покинула зал суда, освободившись от впившихся в тело оков, но впала в глубокую депрессию. Именно в этот период в город приехал Митчелл, устроился в психиатрическую больницу и вызвался разобраться в вопросах, тревожащих её и семью Эванс.       — Я думаю, что «бывшие» родители подкараулили и запугали Эш. Не исключено, что трясли с неё деньги на выпивку. Вот она и… — Феликс не закончил.       Майк кивал, понимая, к чему клонит собеседник, и не выуживая у того подробности.       — Мистер Морган, Эшли ходит по улице, безостановочно оборачиваясь и шарахаясь от любых звуков. Она боится. Ей нужно расслабиться и отдохнуть… — парень замолчал и вдруг сменил тему. — У Джона что-то случилось? Он какой-то понурый. Утаивает это, принимает нас и соглашается поработать с «хвостиком». Я благодарен ему за помощь. Обычной признательности порой бывает недостаточно…       — Митч не в шутку называет вас его детьми, поэтому он обязательно вас выручит в любой ситуации. Для него это не представляет сложности, — признался Майк, увиливая от главной темы разговора.       Феликс, забыв о том, что вопрошал, пошарился по карманам в поисках сигарет. Морган извинился: вынужден покинуть Эванса и отлучиться по работе. Мужчина послонялся по отделению и, вернувшись в ординаторскую, когда парень и девушка ушли, устроился рядом с другом на диване, прошептав:       — Нам нельзя впутывать их в эти разборки. Мальчишку насторожила твоя кислая морда, пожалуйста, либо научись искусно притворяться, либо… — Майк запнулся, потому что иного совета на ум не взбрело.       Оба притихли. Повторять одно и то же не имело смысла. Ответственность за спасение Рере неподъемным грузом ложилась на их плечи.

***

       Смена завершилась, и изнурённый персонал не спеша разбредался по домам. Морган предложил развлечься сегодня или «зависнуть» в каком-нибудь ресторанчике, однако Джон отклонил заманчивое предложение, аргументировав это тем, что он не в том расположении духа, чтобы таскаться по заведениям. Майк, попрощавшись с ним, исчез за дверью, Митчелл тоже заторопился и, покинув комнату, наткнулся на возникшего перед ним заместителя. Встреча, признаться, не из самых приятных: антипатия к этому человеку невольно передалась от друга.       — Вас-то я и искал, — замурлыкал Райнхольд, блеснув своими тридцатью двумя. — Уделите мне минутку?       Мужчину передёрнуло. К нему обращались вежливо, непринуждённо, но что-то его настораживало. И всё-таки Джон согласился проследовать до кабинета Дифенбаха, только потом догадавшись, что интуиция не подвела…       Жуткие коридоры лечебницы пугали даже самых закалённых: резкие вскрики беснующихся в палатах пациентов подталкивали к получению инфаркта. Мимо не мелькали редкие работники, оставшиеся на дежурство, и прогуливающиеся охранники. Обычно они скапливались и толпились около автоматов с кофе. Неудачливым приходилось добираться до ближайших кафешек, дабы снова вдохнуть бодрящий аромат излюбленного напитка. Больница пустовала, что ещё сильнее удивило Митчелла. Спереди белела спина заместителя, приглушая тревогу на душе.       Сплетни завистливых коллег гласили: «Кабинет Райна уставлен роскошной мебелью». Осматривая помещение, Джон не затормаживал на определённом предмете: для него здесь не было ни одной ценной вещи. Насколько же велика потребность людей перемыть кому-нибудь косточки. Блуждающий взгляд Митчелла пересёкся с потерянным взглядом Блэк.       — Элли?.. — выдавил он из себя. — А что, собственно, тут происходит? Заместитель опёрся об письменный стол и, скрестив руки на груди, прошелестел, безумно смеясь хриплым голосом:       — Меня всегда поражало упрямство человека, нежелание отступать. Ярым примером служит Ваша подружка. Не сдаётся, держится за спасительную соломинку. За Вас. Неплохо было бы преподать ей урок. Грушей для битья, увы и ах, по моему замыслу станете Вы.       Первый удар пришёлся по животу. Джон закряхтел, обхватив его и отступая назад. Элиссмас, истошно визжа, выскальзывала из цепкой хватки Айке. Дифенбах, приближаясь к стонущему Митчу, который вот-вот свалится, преграждая ему дорогу, упивался осуществляемым действом.       — Сукин ты сын! Прекрати! Отойди от него!       Далее тот проехался по лицу «оппонента». Приподнял мужчину за подбородок, любуясь кровавыми подтёками.       — Дружба — это великолепное чувство, но изредка оно неимоверно вредит… — победоносно прошипел Райнхольд, оскалившись.       Блэк, будто с цепи сорвавшись, пнула Фиедлера и, оттолкнув заместителя от Джона, проревела сиреной:       — Убирайся отсюда! Давай!       Он вылетел из кабинета, навсегда запомнив испуганные вскрики девушки, а затем доносящийся до него сумасшедший смех. Они защитили его.       Уборная. Митчелл склонился над раковиной, смывая кровь. Под шум льющейся воды лицезрел себя в зеркале. Ноги подкашивались, Джон не мог на них устоять. Телефон разрывался звонками, на экране высвечивался Морган. Мужчина не брал трубку и приводил себя в порядок, корчась от жгучей боли, разрастающейся с каждым ударом бешено бьющегося сердца.       На улице бушевала непогода, олицетворяя всё то, что творилось в психиатрической больнице.