Жемчужина Московии

О, злая доля! Чем была тогда Россия, гнусною добычей самозванства? Вся полуденная беззащитною жертвою грабителей, пепелищем кровавым, пустынею; вся юго-западная в руках Ляхов, которые, по убиении царя взяли, разорили верные города. Астрахань, гнездо мелких самозванцев, как бы отделилась и думала существовать в виде особенного, воровского ханства, не слушаясь ни Думы Боярской, правительства Московского, шведы, схватив Новгород, убеждениями и силою присвоивали себе наши северо-западные владения, где господствовало безначалие. Но не рати Батыевы, а собственные варвары свирепствовали в ее недрах, изумляя алчностью, делая Отечество жертвой величайшего из бедствий, разврата государственного, который мертвил все округ. Знающие баяли, что еретичка Марина не изменяла своюему высокомерию и твердости в злосчастии — жить или умереть царицей, и что Дмитрий объявился. О, верить или нет, сим речам? Открыть глаза на политику стяжательную, оживить старую ненависть к Литве возмездием непримиримым? Холодные стены из серого камня, узкое, высокое оконце. Монастырь, Дом Божий, ставший для нее, южного цветка, подлинным острогом. Комнатку мерила шагами женщина. Седые волосы ее, обычно уложенные в корону, были спутаны и небрежно заплетены в косу, карие глаза, ярко пылающие, окружены темными тенями, губы потрескались и воспалились.То была несчастная Маргарита. Они попались по неразумению. Уходили все дальше, на Восток, однако заблудились в осенней круговерти и вместо отчин древних славянских цезарей, очутились в городе, кищащим польскими рыцарями. И на базарный день центр, как и прилегающие улицы, переполнены народом. Колокола гудели не умолкая, но на площади воцарилась мертвая тишина. Француженка глядела на эту неподвижную, явно враждебную толпу и думала, что достаточно одного умелого слова и они обратятся в дикого зверя, и не удержат ни сабли, ни пушки. — Москвитяне! — начал шляхтич и явственно был слышен далеко. — Люди русские, всем вам подлинно ведомо, что еретик и расстрига ложно назывался убиенным в юности Димитром, и на государстве счинился адской помощью, короля державной Речи, панов, сестру Хелену, всех прельстил чернокнижеством. И за свое дело, приняв от Бога возмездие, скончал свой живот злой смертью… Угрюмо без шапок теснились мужики и бабы. Низко опустив бледно-желтое лицо, бывшая царица и мать стояла, как бы не слыша и не понимая того, что творилось вокруг. И совершенно вдруг рассек, будто хлыст, тонкий, мальчишеский голос: — Это поганая ложь! Да, царь убит, но корня истинного и стоял за нас! А Вы, кому рабски целовали крест и служите? Владиславу? Бродягам? В уме ли православные, чтобы трон латинянам давать?! Уже видите их злодейства, и еще гнуснейшие увидите! Я — от рождения слеп, но не боюсь хулителей земли и не трепещу от их вида. Когда своим малодушием предадите им государство и память отцов, когда падет Москва, а с нею и святая вера, то не спрашивайте, как вышло сие? Данила, уста буйные! Сколько фанатизма, геройства было в нем тогда! Вера в победу, вера в свою державу так и горела в каждом слове его. И это чувство, чувство гордой непобедимости, передавалось всем окружающим и зажигало массы. Личико светилось каким-то яростным, внутренним светом, вдохновением и было изумительно красиво этим непривычным для него выражением. Голова от польского удара мотнулась, и алая струя брызнула на висок. Только очи глядели все тем же ровным и неподвижным, незрячим взглядом. Рванулась, себя не щадя, кинулась на них с ножом, кровь свою защищая. Ее с ног повалили и наступили на раскрытые ладони, пальцы ломая. Вот раздался последний, страшный самый хруст, и она, уже не кричала, а шипела, хрипела, извивалась как медянка. Подол задрался у нее до колен… — Я никогда не дам согласия на брак Елены с вашим дофином. Je n’accepte pas!!! — клокоча, но не в силах выплеснуть гнев, перешла на родной язык. Совали бумагу, говорили, что одна подпись решит ее трудное положение. «Виновата перед всем христанским миром, господином и королем новым, Владиславом, перед освященным собором, иерархами. По алчности своей терпела ведьмака, расстригу клейменого преступника, не объявляя его и много горя от него, богоотступника, лилось, и разоренье учинялось…» «Лучше бы ты мне, друг немилый, посоветовал на лавку встать да голову в петлю сунуть, либо ядом чистым отравиться. Все лучше, чем такое признать!» — мрачно подумала пленница и сверлила ляхов так, что ощутили себя как-то не слишком уютно. Некие дурные предчувствия зародились. Воевода и староста марковский, пуньский, купицкий, Александр Гонсевский слыл вообщем-то не робким человеком. Успокоить ли норовитых, укротить взбунтовавшихся, сделать отчаянную поездку в степи на разбойничью шайку, все ему удавалось легко, словно шутя. Он не жалел себя, но не жалел и своих людей и попавших ему в руки разбойников или татар. Посадить на кол или повесить он считал шуточным делом, не имел сострадания даже к крестянским детям, которых он после попойки расстреливал из лука. Но эта благородная дама и его пугала, не падала на колени, смиренно покорившись судьбе, моля о жалости. Конечно, ему говорили о небывалой твердости и верности цели Маргариты, но не особо придавал значения. Ее спутник, этот диковатый хлопец, и вовсе нес в себе что-то колдовское. Увечный, понимал слишком многое, и, казалось, проникнет в само будущее. — «Очищу тебя грозной карой и дам тебе полный досуг для раскаяния и сожалений. Выслушай же мой приговор. Неразумное рвение твоих приспешников задержало его исполнение, но более не может ему помешать…» — надеясь испугать Валуа, читал послание дочери. — Донесите в Москву, не могу более писать, шевалье перестарались. — со злорадством кивнула на руки свои. Да, хорохорилась, но сколько сил это брало! Тревожилась о мести Дане, казнят за унижение шляхты. Она в гробу многих уже видела, но его не смогла бы пеленать в саван. Еще дитем в колыбели качала, пела ему, закутывала от морозов… В таком кошмаре была, когда взрыв потряс, сила небесного грома. От провинциального кремля, от самой церкви, волновалось людское море, в поддержку храброго слепца, и в него буйными потоками вливались все новые и новые, задыхаясь, крича и ругаясь. То там, то здесь раздавались порою вопли о помощи, но никто не обращал на них внимания. Небольшой гарнизон с трудом сдерживал у этих ворот бешеный натиск. Послышались угрозы королю Сигизмунду и сынку его, вражьему выкормышу. Молва принимала чудовищные размеры: распространился слух, что всех непокорных утопят реке, бабы голосили. Самые отчаянные с криками: «Смерть ляхам, долой их шайку!» бросились на дом старосты, доносились выстрелы из самопалов. Она утерлась, жажда свободы, славы, владычества заглушила страх, нашла Басманова — да так и ахнула: он стоял белым-белый, у дверного косяка. Его детская природа по какому-то инстинкту беспрестанно силилась освободиться от темной завесы. Эти, не оставлявшие ни на минуту, бессознательные порывы к незнакомому ему свету отпечатлевались на челе его все глубже и глубже выражением смутного страдающего усилия. Целовала отрока, дула на раны и синяки: —Mais ne me fais plus jamais peur comme ça, tu m'entends? Ни колокольный, молебый звон, ни торжественная встреча и народные приветствия, ни ласки царя не внесли покоя в характер властный. Слова приветствия и хвалы замирали на губах, челом били: — Долгие лета, тебе, Матушка! И с легкой, загадочной усмешкой на них смотрели двое, такие разные, но очень похожие: старая царица и кровь ее, единственная, прямая. Этой осенью хворалось царевне Элен. Лекарь из Варшавы по грязевому пути явился в Москву, чистил кожу, травами окуривал, поил ее целебною водой, встречался с постельниками, про любовь сердечную все выпытывал. Ну не трепать, где девичество свое забыла и с кем? Увещевала, что всякая болезнь ни от чего другого насылается на человека, как от преступников дьявольских.