Третья эра или Мое второе рождение

- Ичида тебя не вытащит, — раздалось рядом со мной. Я вздрогнул от неожиданности и медленно повернул голову в сторону источника звука. Рядом со мной, стоя спиной к стене, находился Отто. Он равнодушно осматривал потолок, держа зубочистку во рту. — Вечером третьего дня мальчишку расстреляли. Ну и поделом. Опять что-то задумал и решил пробраться на охраняемую территорию лаборатории. Там-то его и порешили. Так оборвалась жизнь единственного человека, который помогал мне и вообще был хоть в какой-то степени дорог. Я не смог сдержаться слез. «Все-таки угробился! — с ужасом думал я. — Он так хотел, чтобы я был свободен! Все из-за меня! Из-за меня его убили!» - Я знал, что он плохо закончит свое существование. Преступник. Взломщик и вор. Причем воровал из кармана собственного отца, — продолжил Отто, не обращая внимания на мои всхлипывания, — на такое способен только совершенно ненормальный человек. Он явно не дружил с головой. А ты чего ревешь, как пятилетняя девчонка? - Вы ничего не знаете! Сволочи! — заорал я, захлебываясь слезами. - Не ори. Я же оглохну. Я знаю, что ты за свою шкуру переживаешь, так что расслабься. Опыты на тебе ставить не будут, но отпустить тебя нельзя — твоя голова слишком дорого стоит. Содержать тебя здесь одиннадцать лет — удовольствие не из дешевых. Кстати, говорят, что ты не стареешь. И я в это верю. Тебе больше ста лет, а выглядишь ты на восемнадцать, — лицо Отто искривила ухмылка, — просто невероятно. - Мне все равно! Ичида не должен был умереть! - Дурак. Месть еще не свершилась. Из-за него умерла моя Габи. Ему еще мало досталось, сучонышу. В него просто выстрелили. А Габи мучилась четыре месяца, и только после этих адских мук она отправилась на небеса. Клянусь искусственным сердцем, невероятно. Очень забавно. Их до сих пор хоронят в гробах. - Соболезную, — я охладил свой пыл, хотя ничего не понимал. О какой мести идет речь? И почему забавно то, что умерших хоронят в гробах? - Чего ты сказал? — Отто отвлекся от разглядывания потолка и покосился на меня. - Я приношу свои соболезнования, — повторил я, стараясь говорить четче и громче. - Что это значит? - Я имею в виду, что мне жаль, что Габи умерла. - Ты странный. Никто не жалеет тех, у кого умирали близкие. Все равно спасибо, — на секунду мне показалось, что лицо Отто выражает страдание, но оно вновь стало таким же, как у каменного истукана. Молодой человек развернулся к двери, на пороге которой он оглянулся на меня. — За двадцать пять лет я повидал немало, ты — самый странный человек из всех, которых мне только довелось видеть на своем пути. Кстати, я Отто. Отто Граувальд. - Кашима Катору, — ответил я, провожая взглядом работника лаборатории. Сразу же после его ухода я заревел так, будто и на самом деле был пятилетней девчонкой. Но иного способа избавиться от горя не было. Хоть я был практически незнаком с Ичидой, но я чувствовал, будто с ним потерял часть души. Боль, вызванная смертью друга, была сравнима только с горем от смерти родителей... Дни летели. Я медленно загнивал от одиночества и какой-то болезни, которая истощала тело с каждым новым днем все сильнее. Несколько раз меня тошнило кровью, я чувствовал, что скоро отправлюсь на тот свет вслед за Ичидой. Он стал мне сниться. В моих коротких тревожных снах я только и делал, что просил у него прощения, стоя на коленях. Друг лишь кивал, устало улыбаясь. Когда его образ растворялся в тумане, то я просыпался в слезах и холодном поту. Настал тот день, когда мне минуло девятнадцать лет, если верить данным, которые находились в моей биометрике. Тогда я уже стоял на краю могилы. Приступы рвоты были практически ежедневными, я надеялся, что скоро мои дни будут сочтены, но однажды приступ случился прямо на глазах у Отто, я потерял сознание. Немец говорил, что я должен был умереть еще три месяца назад, но меня спасло лишь чудо. Слышать это через полгода после того, как я попал в лабораторию, было странно. После этого события мне стали что-то колоть, чтобы я не умер. Вскоре стали давать таблетки. Убеждать Отто в обратном не было смысла, он меня не слушал. Когда я особо отчаянно сопротивлялся, непонятного явления жидкость кололи мне помимо моей воли. Спустя еще какое-то время я стал замечать, что я потихоньку возвращаюсь к нормальному состоянию, тогда ко мне все чаще и чаще стали приходить целые группы молодых людей, которые, общаясь на неизвестном мне языке, с интересом осматривали последнего человека из двадцать первого века: бледного, тощего и, по сравнению с остальными, низкорослого. Отто объяснил, что для лаборатории это дополнительные прибыли. Причем огромные. Показывая лучших подопытных за огромные деньги, лаборатория получает те самые миллионы и миллиарды, о которых мне так часто говорил Ичида. Но покойный друг ни разу не говорил, откуда берутся такие огромные деньги, и теперь я это узнал.  Дурацкая демократия, — сетовал Отто, — по-хорошему, не надо тебе ничего этого знать, но по закону я должен тебе все рассказать. - Неужели это так здорово — посмотреть на урода? Я в зоопарк попал? - Куда? - В мое время животных показывали людям в специальных местах — зоопарках, — объяснил я. - В наше время на этом можно такие деньги сколотить... Ты, между прочим, очень зря так думаешь о себе. На мой взгляд, ты очень милый, — Отто приблизился ко мне и приподнял лицо за подбородок. — Очень красивый мальчик. У тебя замечательное, на мой взгляд, лицо и тело. Я не понял, к чему все идет, но возник какой-то животный страх, которого я прежде не испытывал. Я шарахнулся в сторону и с диким воплем расцарапал щеку Отто: - Нет! Не смей! - Месть должна свершиться, — металлическим голосом процедил Отто, будто я не кричал секунду назад, как полоумный, и не расцарапал его щеку в кровь. Испугавшись, я пополз по койке в угол. — Вы не получили то, что заслужили. - Ты псих! Что ты хочешь сделать?! Помогите! Кто-нибудь! - Тебя там не слышно. Вы заплатите сполна, — не обращая внимания на мои вопли, говорил молодой мужчина, — мы с Габи восстановим справедливость, — Отто подошел к двери и нажал на замке несколько кнопок. — Дверь лучше заблокировать, да, Катору? — он вернулся ко мне и разорвал на мне майку. Я прикрыл лицо руками, затрясшись, как осиновый листочек. Я издал истошный вопль, когда Отто рывком спустил с меня нижнее белье. Он, не обращая на меня ни малейшего внимания, не торопясь, разделся, а потом бегло окинул меня взглядом. Его лицо, такое сдержанное и безразличное обычно, теперь пылало безумием, а глаза были такие же, как у голодного волка перед долгожданным ужином. Каждый удар моего сердца отдавался в висках сильной болью, я дрожал всем телом, боясь представить, что меня ждет. Отто потянул меня за ноги к себе, я стал дергаться, стараясь вырваться, но мои ноги, конечно же, были намного слабее, чем руки крепкого молодого человека. Мои попытки освободиться стали намного слабее, я понимал, что я в тупике, и пытки мне не избежать. Я лишь сильно зажмурился и задержал воздух в легких, но вскоре стал задыхаться и закашлялся. Отто, мерзко усмехнувшись, вдавил меня в койку одной рукой так, что захрустели ребра, а другой рукой, смазанной чем-то холодным и скользким, он уже скользил по внутренней стороне бедра. Я стал судорожно хватать воздух губами, умоляя о пощаде: - Не надо, Отто, остановись! - Вы за все заплатите. Ичида заплатил жизнью, а ты заплатишь телом, — прорычал Отто совершенно не своим голосом. Он широко раздвинул мои ноги, я постарался свести их вместе, но мучитель сильнее вдавил меня в жесткую поверхность, на которой я лежал. Я тут же оставил свои попытки вырваться, поскольку начал задыхаться. В меня скользнул холодный, как лед, палец немца, я тут же напрягся — ощущение было просто отвратительное. Отто стал медленно двигать пальцем внутри меня, вскоре набрав очень быстрый темп. - Да остановись ты, ублюдок! — сквозь зубы выругался я, не находя в себе сил выносить адские мучения, но немцу, казалось, было наплевать. — Прекрати! — крикнул я на пределе голоса, но и это не помогло. Спустя несколько отчаянных попыток докричаться до ненормального я охрип. - Дурак. Молчи. Может, я сжалюсь, — издевательски сказал Отто, оскалившись. Он добавил сразу два пальца, я стал испытывать сильное жжение. Внутри все пульсировало и горело, казалось, я вот-вот расплавлюсь от ужасных чувств, но немец задел что-то внутри меня, я сильно зажмурился и прикусил губу. Еще один толчок в ту же точку, и я не смог сдержать тихого стона, а нижнюю губу прокусил до крови. Я почти сразу почувствовал ее металлический привкус во рту. Мучения стали еще невыносимее — толчки стали резкими и грубыми, к тому моменту, как Отто вытащил пальцы из меня, я очень тяжело дышал и находился в полубессознательном состоянии. Отто окинул мою трясущуюся фигуру обезумевшим взглядом и раздвинул мои ноги еще шире, я вскрикнул, почувствовав, как растягиваются мои связки и мышцы. С уст мучителя не сходила безумная ухмылка. Он резко вошел в меня сразу на всю длину, я истошно закричал, чувствуя, что меня разрывает изнутри. - Хватит! Хватит, прошу! Мне больно! Но молодой мужчина жалеть меня не собирался и резко двигался во мне. Я крутился на койке, как уж на сковороде, сжимал руками простыни так, что хрустели кости... Отто вошел во вкус и изнасиловал меня во второй раз примерно через неделю, а в третий раз еще дня через три, но я старался терпеть боль и почти не кричал. Моего мучителя это явно не удовлетворяло. В следующий раз он проявил немыслимую фантазию и принес с собой несколько вибраторов разного размера. Иной раз, ставя меня в немыслимые позы, псих мог засадить в меня две, а то и три игрушки одновременно. И стоило ему включить хотя бы один, как я лез по стенке от нестерпимой боли, царапал сам себя, пытаясь притупить чувство боли другой болью. Но даже на этом он не остановился. Фантазия этого ненормального была на удивление богата. Он заламывал мне руки, наносил лезвием порезы по всему телу и даже по лицу, вонзал в кожу иглы. Несколько раз Отто заставлял меня пить афродизиак. Непонятно от чего, но какую-то мизерную долю подобия удовольствия я получал. По крайней мере, боль немного приглушалась. Но когда действие настойки прекращалось, я чувствовал ноющую боль во всем теле и, тяжело дыша, умолял о смерти. Псих лишь ухмылялся и отвешивал мне пощечину. Он говорил мне, что ему нравится смотреть, как я умоляю о смерти, кричу и плачу. Посетители перестали приходить ко мне, им было противно видеть израненного мальчишку, который шарахался в любом направлении, заслышав малейший шорох. Этот кошмар длился четыре месяца, но однажды настал день, который стал для меня спасительным. Практически оставив меня истекать кровью, Отто вышел из палаты, неосторожно оставив на полу лезвие. Наконец-то я смогу отправиться на тот свет! Превозмогая жуткую слабость и боль во всем теле, я бесшумно подкрался к своему спасению, боясь, что ненормальный вернется за лезвием и не даст мне умереть. Не отрывая глаз от двери, я попятился к койке и, в конце концов, сел на нее. Я посмотрел на свои тощие запястья. Сквозь кожу-пленку были видны фиолетовые вены и темно-красные артерии, я, найдя место, где сходилось сразу три крупных сосуда, занес лезвие над правой рукой. - Господи, помилуй мою душу, — шепнул я, перекрестившись. Я, нажимая на лезвие изо всех своих ничтожных сил, нанес себе настолько глубокую рану насколько только смог. Из раны медленно полилась темная-темная алая кровь. Сознание медленно мутнело, тело постепенно немело, делалось ледяным от недостатка крови. Я откинулся на подушку, не в силах больше сидеть и прикрыл глаза, больше всего мечтая оказаться в аду — никакие адские муки не сравнятся с теми мучениями, которые испытал я при жизни.