Третья эра или Мое второе рождение

- До первого встречного автомобиля, а там видно будет — либо в больницу, а оттуда в приют; либо в морг, а оттуда на кладбище. Третьего не дано. - Стоп. Ты пока останешься у нас, а там видно будет. Либо мы достучимся до твоего отца или сестры либо что-нибудь придумаем. - У меня нет ни отца, ни сестры, как тебе не понятно! Джен не кровная моя сестра! - У меня тоже никого нет! Вообще никого! Успокойся, ты пока будешь жить у меня дома, понятно? - У тебя друзья, — сказал Джек, повернувшись ко мне лицом. — А у меня из-за друзей увечье на всю жизнь. - У тебя тоже будут друзья! Считай, что я — твой друг. Проходи в квартиру, есть хочешь? - Нет, я есть не буду. Мама не разрешает есть с чужих рук. - Мамы больше нет, теперь кормить тебя буду я. Расслабься, не бери в голову всякую ерунду! Что встал-то? Проходи, говорю! — я провел мальчика в квартиру. - Дальше я сам, я помню обстановку в квартире, — Джек, ориентируясь в квартире так, будто у себя дома, прошел на кухню и сел на банкетку. Я приготовил Джеку привычную для него еду — яичницу и несколько сандвичей. Джек, прежде чем приступить к трапезе, долго принюхивался, вызвав мое крайнее негодование, а потом все-таки съел свою порцию. Мальчик остался ночевать у нас, пока в воскресенье не приехали Ичида и Мицуки. Мицуки с порога заявила мне, что мальчик не может у нас остаться. Положение казалось мне безвыходным. Ичида долго уговаривал свою девушку и все-таки уговорил ее оставить Джека на некоторое время. В воскресенье вечером я почувствовал сильное головокружение и тошноту, меня преследовали воспоминания субботнего утра. Расчлененное тело покойной миссис Смедли очень живо всплывало в моем сознании, не дало спать всю следующую ночь. Истошный крик Джен, который я слышал так же реалистично, как и сутки назад, заставлял сердце нервно вздрагивать, хоть она и ужасно обошлась не только со мной, но и со своим братом. Да и по-человечески это вышло просто по-свински, но меня это не волновало. Я не держал обиды на Джен, я сам частично виноват в случившемся. Больше меня волновало то, что мне утром следовало идти на работу, а я не только не выспался, но еще и чувствовал себя отвратительно — сильно кашлял, меня тошнило. Кое-как встав с кровати, я пошел в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Я снова стал смертельно бледным, как раньше, необычный цвет глаз сильнее выделялся на фоне бледной кожи. Я, качнув головой, вышел из ванной, но, пройдя всего несколько шагов, понял, что не могу держаться на ногах вообще, кровь отхлынула от головы. Я, попятившись назад, ударился головой об стену и, сползя по ней вниз, потерял сознание. - Как он? — эхом раздался в голове голос Ичиды. — Скоро придет в себя? - Да, уже с минуты на минуту, — заверил незнакомый голос, несколько раз кашлянув. - Я уже... — проскрипел я, открыв глаза. Я лежал на диване в своей комнате, на стуле сидел Ичида, а неподалеку от меня стоял Отто, почему-то протиравший очки полами халата. — Не подходи ко мне! Уйди! — я резко вскочил и пополз на диване назад. - Молодой человек, — сказал Отто не своим голосом, — вы в порядке? Вы же несильно головой ударились! Я протер глаза и с облегчением вздохнул. Мне в очередной раз померещилось, передо мной стоял врач, по-видимому, приехавший по вызову Ичиды. - Катору, ты в норме? — спросил друг, ставя стул в угол. - Да, да... — я снова почувствовал приступ тошноты и закашлялся. - Скажите мне, юноша, имели вы в недавнее время контакт с покойными? - Да... Умерла соседка из квартиры напротив, я там был... - Мистер Нарита, — обратился врач к Ичиде, что-то помечая на листке, — у вашего друга, я так полагаю, пневмония. - Погодите, доктор, разве пневмония вызывается не пневмококками или другими микроорганизмами? — возразил Ичида, почесав макушку. - В его случае следует отметить словосочетание «другими микроорганизмами», так как эти самые микроорганизмы, разлагавшие тело покойной, попали в легкие этого молодого человека. Организм у него очень слабый и неспособен бороться с микроорганизмами, так что у него даже повышение температуры не наблюдается. Для него сейчас даже самая маленькая простуда может оказаться последней, молодого человека нужно немедленно госпитализировать. Все обойдется, не переживайте. - Да, конечно, — кивнул Ичида и, расстроено глядя на меня, пожал плечами. В прошлой жизни я терпеть не мог больницы. Они у меня ассоциировались с таблетками, белыми палатами, серыми пижамками на три размера больше и противным запахом в процедурных кабинетах, но мне там доводилось быть довольно часто, так как я был очень уж активным мальчишкой. Очень часто ломал кости, залезая на какое-нибудь дерево, а потом благополучно оттуда падая; прыгал на спор с мальчишками с пристани в марте-месяце и получал воспаление легких; ранил ноги об гвозди и осколки стекла, ходил по углям и совершал еще много-много-много разных диких мальчишеских глупостей, о которых теперь я вспоминаю с горькой улыбкой — от меня это ушло в одночасье, теперь не вернуть. Мне тогда было четырнадцать лет, что с меня можно было взять? Покойные родители качали головой, а папа, любя, еще и отвешивал очередной подзатыльник, когда я приходил домой с новой ссадиной на пол-лица, глупо улыбаясь и почесывая темно-русую (на тот момент) макушку, но карие глаза светились от счастья, я знал, что кому-то нужен, что меня не бросят! А меня жестоко обманули... Что ж, теперь есть то, что есть. В какой-то степени это тоже можно назвать счастьем после стольких происшествий, которые мне довелось пережить. Больница в Австралии оказалась очень похожа на больницу в Японии моего времени с единственной разницей — в больнице еще и давали на обед противную кашу, непонятного серого цвета с непонятным вкусом и запахом. Непонятливые медсестры забрали у меня гарнитуру, мол, с электроникой нельзя. Я им тысячу раз говорил, что вряд ли я смогу их понять без гарнитуры, да и они меня тоже понять не смогут. Но неприветливым девушкам в белых халатах было абсолютно все равно, и гарнитуру у меня все же забрали. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что думаю на английском языке! О чем это могло говорить? Только о том, что я могу считаться полноценным австралийцем, поскольку думаю на том же языке, что и говорят местные. Ичида, навестив меня, очень удивился. - Слушай, мне кажется, что у тебя чего-то не хватает... - То есть? - У тебя что-то было... Что-то было, а сейчас нет, — Ичида в подозрительности осмотрел на меня и заострил внимание на моей лице. — А где речевой преобразователь? - Ах, это! Медсестра забрала, сказала, что нельзя. - И ты говоришь по-английски. Ты учил его, да? - Учил. Видимо, привык — я и думаю, оказывается, по-английски. - Молодец. А я так не могу — я с этими штуками давно дело имею, говорил чуть ли не на всех языках мира! Зато ты теперь английский знаешь... - Как Мицуки? — спросил я, сменив тему разговора. - С Джеком мучается — он весь день на гитаре играет, не ест ничего. Джек ее не беспокоит, просто она не хочет, чтобы он голодной смертью умер у нас в квартире. А тебя когда выпишут? - Когда гнойный кашель прекратится, — ответил я. — Дышать больно, а они говорят, что все нормально. Ни лекарств, ничего. Когда я сознание потерял, они меня разве что к капельнице подключили, но толку-то? - Так вот, как эта трубка называется! – Ичида указал на капельницу кивком, а потом вернулся к теме разговора. — Тебе разве не все равно, как ты себя чувствуешь? Тебе ведь даже на свою жизнь было плевать. - Ты издеваешься? Сейчас я не хочу умирать, скажу даже больше — я счастлив, в самом деле, счастлив. - Тебя бросила Джен, оставила у тебя на шее своего младшего брата, слепого, между прочим, ты тяжело болен, у нас нет денег на твое лечение. Дурак ты, Катору! — рассмеялся Ичида, хлопнув себя по колену. — Ладно, не парься ты. Прорвемся! С кем не бывает? — с этими обнадеживающими словами Ичида вышел из больничной палаты, похлопав меня по плечу. С тех пор я немного приуныл, но зря — близился день моей выписки. Ребята, встретив меня в больничном холле, сразу сказали мне то, что передал им врач, а именно — мое лечение не окончено. Если я запущу пневмонию, то она может перерасти в плеврит (скопление жидкости в легких), что в Австралии лечат только химической терапией, вещью очень страшной. Я довольно сильно испугался последствий, поэтому пообещал не пропускать лечение, на что Ичида покачал головой, вывернув пустые карманы — денег не было.