Теория будущего. Вознесение

Всё это настолько странно и необычно, что кажется, если она отведёт глаза в сторону хоть на секунду, исчезнет и этот огромный зал, и пёстрая толпа вокруг, затем заглохнет музыка, погаснет неоновый свет, а самое главное, он тоже исчезнет. И это будет означать лишь одно — она проиграла. И можно смело умирать. Но Киран не такая. Она знает, что не имеет права умирать. За всю свою короткую жизнь, проведённую в Миридии, она повидала достаточно примеров героизма и трусости. Айзек был одним из таких частых примеров. Он любил её, да что уж говорить, все отщепенцы любили дочь Корбина Позити, но в глубине души Киран знала — она одинока, и будет одинокой до конца своих дней, потому что там, дома, никто не мог бы подарить ей желаемого. И ей приходилось бороться каждый день: с замечаниями матери, с косыми взглядами подруг, с моральными устоями повстанцев, которые её не удовлетворяли, со своим собственным эгоизмом. Вести борьбу в одиночку, ещё будучи ребёнком — гнусное и несправедливое дело. Но она выросла и твёрдо решила, что никому не позволит переделать себя, а быть героем или трусом — решать только ей одной. Ну нет! Она не собиралась здесь умирать! Не сейчас, когда нашла его, наконец. Её собственный свет в конце тоннеля, её единственный предмет обожания длиною почти в одиннадцать лет. Какая судьба странная! Несколько дней назад, будучи под конвоем и въезжая в Репаблик-сити, она думала, что вот-вот помрёт, однако закрутилось всё так, что она оказалась здесь, в одном помещении с человеком, который когда-то спас жизнь ей и брату. И она нашла его. Киран тряслась от волнения, пробираясь сквозь толпу. Она не сводила глаз со светловолосой макушки человека, идущего впереди. А кругом иштаровцы, будто нарочно по какому-то приказу, обступали и не давали ускорить шаг. Киран выдохнула в очередной раз и проскользнула под чьей-то рукой, высоко держащей бокал. В конце концов, она грубо оттолкнула одну женщину в ярко-зелёном парике, вставшую на пути, и даже не извинилась. Никогда прежде она не позволяла себе подобного, но сейчас ей было плевать. Несколько раз она воскликнула «постой!» Её голос потонул в общем жужжании толпы. И вот, он совсем близко. Так близко — только руку протяни и прикоснись. Она почти весь банкетный зал прошла вслед за ним, оказавшись вблизи небольшой высокой сцены. Кто-то со стороны вещал в микрофон слова, которые она едва различала на фоне затихающей музыки. Опять же, разве это важно? Когда, наконец, её ладонь прикоснулась к широкой мужской спине, и незнакомец резко остановился, Киран едва не врезалась в него. Он обернулся. Она высоко задрала голову. Это был он. Никаких сомнений не осталось. Всё тот же взгляд, и то же обжигающее ощущение, что она испытала много лет назад в выжженной Калифорнийской пустоши, когда он спас её от ублюдков из Аккадии. Тогда по наивности своей она ещё не знала значения этого чувства. Но сейчас всё встало на свои места. Киран в такой глубокой растерянности, что способна лишь хватать ртом воздух. Становится так жарко и так страшно, что она мигом потеет даже в этом платье, едва прикрывающем её грудь. Она молчит, и выражение лица мужчины становится недовольным, даже брезгливым. Едва перебарывая себя и жуткую дрожь в руках, девушка произносит: — Это ты… Я не могу поверить, что это ты! Внезапно он взглянул на неё так, будто она в него плюнула. Такое просто нельзя было не заметить, и Киран прочувствовала его омерзение, когда он переспросил: — Что? У него был глубокий голос, тяжёлый голос. Давящий, как гранитная плита, с дерзкими нотками. Молнией в мыслях девушки пронеслось воспоминание о том, как ласково он прощался с нею и Айзеком тогда, на границе, и тут же помотала головой. — П-простите, что я так… Но ведь это вы. — Киран изо всех сил пыталась говорить чётко и спокойно; она щипала себя за бедро под кромкой платья, чтобы перебить внезапное ощущение страха. — Я узнала вас! Я вас так давно искала. Мне так много хочется сказать… Она пыталась улыбнуться, несмотря на то, что уже всё понимала. Осознание этой жестокой реальности, в которую она угодила, её растоптало. Выбросило её, бездыханную, и распотрошило. Потому что в эту самую секунду все её глупые, наивные грёзы рассыпались в прах. И тогда этот мужчина, стоявший напротив неё, а, вернее сказать, над нею, ведь он был почти на голову выше, брезгливо скривил губы и произнёс так, будто она была пустым местом: — А я разве разрешал ко мне обращаться? Затем он просто отвернулся и ушёл, свернув налево, к сцене. Потрясённая и без сил, Киран осталась стоять на месте, пока чья-то властная рука не ухватила её под локоть. Девушка обернулась и увидела Корка Брауни. — Я ищу тебя уже несколько минут! — рявкнул он вблизи от её лица. — Где ты бродишь? Всё-таки нужно было поставить тебе чип или хотя бы браслет дать. Секретарь оглядел молчаливую девушку и спросил: — Ты бледная, как мертвец. Что произошло? А у неё не было сил даже, чтобы пожать плечами. Киран крепко зажмурилась и тут же разлепила глаза. Брауни оглядел её своим внимательным крысиным взглядом и констатировал: — Тебе пора на сцену. Вот карточка, — он сунул ей в руку что-то вроде визитки с голограммой, — прочитаешь всё, что здесь написано, когда губернатор подаст знак. И не трясись ты так! Выпрями спину! Станешь подниматься на сцену, все камеры будут направлены на тебя, ясно? Киран кивнула в ответ лишь потому, что так ей подсказали инстинкты. Когда секретарь внезапно ущипнул её за щёку, она дёрнулась, но он сделал то же самое и с другой. Очнувшись от ступора, девушка уже хотела послать Брауни, куда подальше, однако громкий гул аплодисментов отвлёк её внимание. И вот, секретарь уже ведёт её к сцене, подталкивая ладонью поясницу. Где-то рядом щёлкают затворы фотокамер, и свет становится ярче, а голоса приглашённых гостей глуше. Так неожиданно Киран обнаружила себя у подножья пяти ступеней, ведущих на сцену, где наверху ей уже протягивала руку Рейна Моу. Скосив глаза, Киран взглянула на пёструю толпу: гостей, чиновников, их жён, журналистов и других представителей СМИ, но почувствовала себя брошенной, отвергнутой. Ласковый голос Рейны заставил ноги Киран шевелиться. Одна ступенька, вторая, третья… Так медленно, словно уже полчаса прошло, а она только до сцены добралась. Но никто ни слова не сказал. Где-то в толпе кашлянули, и всё равно было до жути тихо. Тёплые руки Рейны легки ей на плечи, и вместе с ней Киран встала чуть слева от невысокой трибуны посреди сцены. Ещё немного, и она запнулась бы о собственные ботинки. Справа от трибуны она заметила Айзека, а рядом с ним дежурил один охранник. Парень стоял, опустив глаза к полу, и его мрачный вид говорил сам за себя. Впервые за всё время Киран даже смотреть на него не хотелось. — Ты молодец, — прошептала женщина, — только держись, слышишь? Ничего не бойся, ты не одна. Киран хотелось крикнуть громко-громко, что это всё ложь и притворство, и что им всем наплевать на неё. Хоть они и смотрят, но они её не видят. Только всё, что она могла сделать — стоять неподвижно, пока Большой Папа, которого толпа встретила очередными аплодисментами, вещал в микрофон о необходимости мира, о долгих годах неприятия и отторжения; о несчастных сиротах и бедных вдовах; о прошлом, когда почти сто лет назад смертельная эпидемия подкосила планету, и рухнули устои общества; о седьмой Гонке вооружений, когда новая мировая война почти уничтожила население Америки, Европы и Азии; наконец, о конфликте крупнейших государств за первенство достижений в астробиологии и уничтожении Гестии — большой космической станции вблизи Венеры. Киран стояла и почти не слушала, как губернатор клялся пресечь любые попытки подстрекательства к новым вооружённым конфликтам, как осуждал он своих предков за ошибки прошлого, их пагубное влияние на «их светлое будущее». И далее, и далее. Девушка покрутила в дрожащих пальцах карточку с речью и вдруг заметила движение с другой стороны сцены. Она подняла голову и взглянула вправо. Касио Векслер медленно прошёл мимо её брата и остановился чуть позади Большого Папы. Касио Векслер. Её спаситель. Её разбитая ко всем чертям мечта. До самого конца речи губернатора Киран не сводила с него глаз. Он был высоким. Выше любого, кто стоял на сцене, даже выше Айзека. Густые светлые волосы зачёсывал назад, правый висок и затылок снизу были бриты и казались гораздо темнее на фоне платиновой макушки. Лицо, скорее, овальное и широкое, с высокими скулами, как нельзя кстати подходило человеку его натуры. Когда он щурил глубоко посаженные глаза, его взгляд делался невыносимо тяжёлым, даже неудобным. Внезапно Киран подумала о Рейне Моу, даже незаметно попыталась сравнить их, и поняла, что глаза их были похожи. Но если лицу матери они придавали нежности, то Векслер, её отпрыск, скорее, был обременён этим прекрасным наследием. Эти глаза делали его негодяем с первого же мгновения. Киран снова уставилась на него, и на этот раз не с воображением обожания или предвкушением чего-то сладкого. Она вдруг осознала, что боится. Его мощная фигура казалась ей высоким неподвижным камнем, закутанным в военные одежды «Красного креста». И в это превратился парень, спасший её когда-то? Айзек стоял в стороне, так и ни разу не подняв головы. Его сестра выдохнула, изо всех сил постаравшись выбросить из мыслей ту жуткую идею, которую он лелеял, находясь в плену. Если она убьёт губернатора, это не спасёт никого из меридийцев. От напряжения и усталости Киран хотелось выть, а лучше упасть на землю и никогда больше не вставать. Когда Большой Папа с триумфом завершил речь, обозначив, что новое поколение в лице наследников Иштара и Меридия приведёт их общество к вершинам гармонии, толпа перед сценой взорвалась овациями и одобрительными окриками. У Киран в это время будто горький ком в горле застрял, стало ещё тяжелее дышать. А когда губернатор подозвал её и жестом пригласил приблизиться, она едва сообразила, что делать. Большой Папа махнул рукой в сторону, и Киран будто во сне наблюдала, как Касио Векслер приближается и встаёт перед нею, буквально затаптывая её своей каменной аурой. Его широкий рот ничуть не дёрнулся, выражение лица даже не изменилось, пока губернатор хвастал перед фотографами этим «новым успешным союзом». И если Касио смотрел на неё в упор таким взглядом, будто она была грязью под его ногами, то Киран с ужасом принимала факт, что этот человек, когда-то спасший жизнь маленькой десятилетней девочке, берёт под контроль эту самую жизнь и собирается ею всецело владеть. Никто не видел, как побелело её лицо, с каким усердием она сжала сухие губы и попыталась держать себя в руках, хотя её нутро буквально вопило: я не хочу, я не хочу, уберите его от меня, я не хочу! — Ну же! Хоть руки друг другу пожмите! — крикнул кто-то из первого ряда, видимо, очередной выскочка-журналюга. Разумеется, никто её не спрашивал. Она действовала механически. Под улыбающимся, но строгим взглядом Папы, Киран протянула руку, и любой мог заметить, как она дрожала. Векслер мгновенно сжал её пальцы в своей ладони и так же быстро отпустил. Судя по выражению лица, более мерзкого рукопожатия он ещё не испытывал. Когда он отошёл прочь от трибуны, почти укрывшись в тени сцены, Киран показалось, что она снова может свободно дышать. Когда Большой Папа, поправляя свой галстук, предложил ей сказать пару слов, шум вокруг стих. А её собственное сердце замерло. Киран отыскала беглым взглядом Корка Брауни, и тот одобрительно кивнул. Медленно приблизившись к трибуне, Киран сделала глубокий вдох. Взглянула на голограмму текста на карточке, потом обвела блуждающим взглядом толпу, ожидающую от неё чего-то, готовую к новому зрелищу, к очередному цирку или душераздирающей сценке. Она чувствовала, что была не готова дать им это. Как бы там ни было, она обещала оставаться самой собой. И всё же сегодня она обязана была проглотить горькую пилюлю и наступить на горло собственному эго. Девушка отложила карточку на трибуну и выпрямила спину. — Меня зовут Киран… и я из Меридия. Как и мой брат, я представляю ту сторону общества, о которой вы и понятия не имеете. — Она говорила медленно, но спокойно и достаточно громко, положив обе ладони на холодное дерево трибуны. — Вы нас не знаете, но вы пытаетесь склонить нас. Мы не склонимся, как вы хотите. Нас нельзя заставить силой. И всё же мы такие же люди, как и вы, и не желаем ничего более, только свободы и права на спокойную жизнь. Я не политик и даже не солдат. Возможно, я не слишком умна, и не умею красиво говорить, я лишь сожалею о боли, которую мы причиняли друг другу все эти годы. Она не видела, как Айзек поднял глаза, уставившись на неё испепеляющим взглядом, таким же жестоким, как и Ад, через который он здесь прошёл. Она не ощущала бурлящей ненависти, закипающей в лидере «Красного креста», и с какой силой Касио сжимал свои кулаки, пока она говорила. — Я пришла сюда сама, по собственному желанию. Не ради повстанцев или чтобы сдаться… Я пришла сюда ради брата. И я не жалею. — Киран лизнула пересохшие губы, сделав паузу. — Но я готова на всё, чтобы помочь Меридию и Иштару объединиться и положить конец бессмысленным жертвам. Отпрянув от трибуны, Киран бросилась назад и под десятки камер и сотню поражённых взглядов кинулась к Айзеку. Она обняла его, крепко-крепко прижавшись к одеревеневшему телу, и дрожащим шёпотом сказала: — Прости меня. Прошу, прости меня. Никто не воспрепятствовал их воссоединению. Толпа приняла этот внезапный порыв любви, как нечто прекрасное и поразительное. Губернатор оглядел своих гостей и остался доволен их реакцией. Некоторые женщины даже утирали слёзы. Большому Папе не хватало только потереть руки и сосчитать в уме, скольких союзников он приобрёл этим вечером. Когда Киран разомкнула объятья, Айзек с силой сжал её руку, да так, что у девушки слёзы выступили на глазах, и сквозь гомон иштаровцев она услышала его слова: — Ты совершила огромную ошибку, сестрёнка. Теперь они сожрут нас заживо. Но я не отступлю. Если ты не со мной, значит, ты мне не нужна. И он отпихнул её от себя. Только охранник толкнул Айзека в плечо и потянул на собой прочь, в темноту. Шоу закончилось. Кто-то помог ей спуститься со сцены, чьи-то руки то и дело пытались дотронуться до неё, слышны были возгласы одобрения и даже поддержки. Но окружение будто превратилось в сплошной вихрь, и Киран ничего перед собой не видела. Осипшим голосом она лишь успела спросить, где находился ближайший туалет, и вскоре её едва ли не впихнули в нужную дверь. Здесь было тихо, намного тише и спокойнее, чем там, снаружи. Добравшись до первой раковины, сияющей белизной, как в самой поганой рекламе, Киран взглянула на себя в зеркало и ощутила, как горечь быстро заполняет всё её нутро. Ринувшись в ближайшую кабинку, она упала на пол над унитазом. Её стошнило.