Нарколепсия

      Слипшиеся от крепкого, непривычно продолжительного сна веки, только-только приоткрывшиеся на узенькую щёлочку, под насыщенной палитрой утренних лучей, равномерно раскрасивших все поверхности комнаты, мгновенно захлопываются снова, пряча чувствительные, не приноровившиеся ещё к излишней яркости зрачки за защитной преградой. Непроглядная пасмурность исчезла вместе с ночной пеленой, оставляя после себя над головой лишь чистый, пребывающий в вечном штиле, неоглядный лазурный океан. И совсем неважно то, что виден он только через ограниченный застеклённый проём в стене.       Когда в последний раз Юнги просыпался не от стандартной трели надоевшего месяцами будильника или чьих-нибудь неловких толчков и растерянных голосов, а сам, по желанию своего отдохнувшего, набравшего сил организма? Уже и не вспомнить. Открыть глаза в своей постели, а не где-нибудь за липким кофейным столиком или прямо на клавишах отключившегося от бездействия синтезатора, ощутить полную расслабленность мышц, а не мучительную ломоту в спине и шее, затёкших от непригодной для сна позы, в спокойствие неспешно прогнать остатки сонливости, а не насильно вбить в себя искусственную бодрость. Для Мина это всё равно, что заблокированные уровни, запредельно далёкие до своего достижения.       Бьющий в окно свет мягко пригревает оголённые участки тела, подобно невидимому для людских глаз одеялу невесомо накрывает ласковой теплотой. Но с правой стороны отчего-то припекает совсем уж ощутимо. Разросшееся на боку накалённое пятно, с колышущимся на его поверхности динамичным потоком жара, отпечаталось, кажется, прямиком на спрятанных под тонкой кожей рёбрах. Повернув голову по нужному направлению, Юнги не сразу принимает увиденное за действительность.       Волосы, потерявшие былую огненную насыщенность, сейчас, завораживающе подсвеченные естественным светом взошедшего солнца, отливают благородным золотым металлом, расплавленным в пастельной оранжевой гамме, а их сладко спящий обладатель легонько тычется носом точно в эпицентр пожара, опаляя своими горячими выдохами. Он лежит на боку, подобрав к груди тонкие руки и острые коленки, слегка касающиеся чужого бедра, в сжатой ладони неуверенно спрятался клочок помявшейся чёрной футболки, надетой на Мина. Он подсознательно ищет защиты? Расслабленное, отражающее умиротворённость лицо с миловидными, уже крепко полюбившимися чертами прочно заседает в сознании старшего. Может уже нашёл?       Юнги, всё ещё не оторвавший зачарованный представшей перед ним картиной взгляд от освещенного лица младшего, думает, что пора вновь посетить доктора и сообщить ему о новом проявившемся симптоме его нарколепсии — галлюцинациях. Потому что то, что он видит перед собой слишком походит на вышедшее из-под контроля воображение. Сопящий под его правым «крылом» Хосок, вполне буквально объятый солнцем, выглядящий, как житель небесного райского города, совсем не вписывается в приземлённое миново существование.       «Разленившиеся», проржавевшие шестерёнки неожиданно приходят в движение, преодолевая напором трение и противно скрипя, разгоняются, пробуждая механическую богиню от вдохновенного застоя. Новорождённая мелодия урывками звучит в голове, вплетая одиноко обитающие слова в единый венок, вместе наполняя их смыслом. Отсутствие в такой дефицитный по своей натуре момент под рукой листа бумаги и диахромной клавишной дорожки весьма огорчительно для Юнги, даже скорее, чертовски прискорбно. Было бы, в любом другом случае, но не сейчас, когда неизменно пребывавшая в приоритете музыка была нескромно так подвинута с пьедестала одним исключительным парнем.       «Телепортировать бы из дома свои записи и синтезатор, — всё ещё мечтает Мин, но отвлекается на внезапно начавшееся рядом мелкое шевеление и встречается нос к носу с еле-еле приоткрывшимися глазёнками и мило морщащимся заспанным лицом с отпечатком строчного шва на покрасневшей щеке, — или телепортировать к ним Хосока?»       — Доброе утро, хён, — вполголоса хрипит младший, потирая кулаком прорезавшиеся глаза.       — Действительно, доброе, — сладкая улыбка касается тонких губ Юнги, а широкая ладонь начинает заботливо поглаживать разлохматившиеся, сияющие под ярким солнцем персиковые волосы, пропуская их через длинные пальцы и приводя в порядок. Это стоит того, чтобы просыпаться каждый новый день. Открывшийся взору красивый лоб нещадно магнитит оставить на нём свой законный поцелуй. А кто Мин такой, чтобы сопротивляться конституции влюблённого сердца?       — За что это? — удивлённо хлопает глазами Чон, неверяще накрывая рукой «помеченное» старшим место.       — За то, что появился в моей жизни.       — Перестань говорить киношными фразочками, — отмахивается парень, посмеиваясь и отворачиваясь в сторону.       — Ой, даже не думай, что я поверю в то, что тебе это не нравится, — чересчур убеждённая ухмылка старшего настораживает. — Твоё смущённое личико и порозовевшие щёчки выдают тебя с потрохами, малыш.       — Твои боксеры тоже выдают тебя с потрохами. Малыш, — на уровне парирует Хосок, довольствуясь пристыженным брюнетом, который мгновенно сводит плотно ноги и замолкает. Какой там счет?       Юнги в оправдание начинает мило бормотать что-то про «физиологию», а потом, гордо забив на дальнейшие доводы, просто с уверенностью бросает «не пизди, что у тебя самого не встал». Две пары глаз: одна — встревоженно испуганная, другая — хищно жаждущая правды в момент устремляются на покрытую непроглядной тайной, то есть одеялом, подразумеваемую часть тела, только теперь принадлежащую Чону. Брюнет профессионально копирует мимику серийного маньяка, удачно заманившего к себе в липкую паутину желанную жертву. «Жертва» с трудом сглатывает ком в горле.       — Нам следует проверить, Хосок. Ты же понимаешь, что я не могу позволить обвинять меня в непотребстве без видимых (буквально видимых) на то доказательств, — а по замышляющему неладное лицу Мина и не скажешь, что так уж сильно он и оскорблён.       — Юнги, фу! — взвизгивает быстро сообразивший Хосок и ощутимо бьёт по тянущейся к его паху наглой, длиннющей, как изворотливая скользкая щупальца, руке, параллельно загребая всё одеяло на себя, оставляя старшего ёжится от неожиданно исчезнувшего тепла. — Нельзя!       — Я просто посмотрю, — не очень-то стараясь скрыть проявившуюся дьявольскую улыбку, Мин стремительно, но в тоже время плавно, без лишних рывков приближается к укутанному в импровизированные «доспехи» кокону, понижая свой голос до той самой гипнотизирующей тональности. — Ты ведь тоже возбудился, не так ли?       Поняв, что преимущество явно не на его стороне, Чон начинает вынужденное тактическое отступление с поля сражения, придвигаясь к краю кровати по мере приближения старшего. Вот только позади лишь окно четвёртого этажа, а спасительная дверь маяком светит за спиной Юнги, который, находясь в опасной близости, уже издаёт какие-то коварные смешки в честь приближающийся победы. Но сдаваться без боя, мирно подняв лапки к небу, совсем не по принципам Хосока.       Ничто так не сбивает с толку расслабленного скорым триумфом врага, как непредвиденная контратака. Чон не утруждает себя поисками глубинных подтекстов, решая просто действовать наверняка, дословно восприняв данные слова.       В то же мгновение Мин оказывается сбит с ног и молниеносно завален на спину одним стремительным движением. Младший, оказавшись сверху и более не раздумывая, плотно зажимает бёдра брюнета между коленями, лишая того всякого движения, а руками проворно ловит чужие запястья, пригвождая к постели. Такому чётко отработанному манёвру охуел не только прижатый к поверхности поверженный с концами Юнги, но и сам провернувший операцию Хосок.       Но при всей своей доминирующей позиции и возросшей на порядок крутости округлённые карие глаза, шепчущие о невинности и робости их обладателя, не скрывают возрастающей паники.       — Ты, — очухивается старший, но кончик тянущейся по полу ткани уже мелькает за углом вместе с парнем, сдутым с места пробежавшим по комнате сквозняком. Оперативно. — Ты из спецназа что ли?! — докрикивает вслед, слыша захлопнувшуюся в ванную дверь, а после, поймав ладонью солнечного зайчика, смеётся так заливисто и чисто, совсем несвойственно для себя. Наверное, научился от Хосока.       За стеной с перебоями дышит Чон, ощущая в грудной клетке каждый отскок мчащегося на всех парах табуна. «Чёртов хён, — пассивно-агрессивно возмущается про себя младший, опустив взгляд на нижнее бельё. — Всё было нормально, пока он об этом не упомянул!»       Но наведённая тревога отступает, как только до ушей доносится приглушённый бетонной преградой яркий смех. Хосок даже не пытается противостоять проявляющейся на губах глупой улыбке, в душе расцветает греющее тепло.       Это утро для обоих слишком особенное.       Позднее, совершив успешный кухонный коллаб, в котором интегрирующий нужные ингредиенты Хосок и ответственный за манипуляции с ножом Юнги явили миру плод своей совместной работы — приготовленный в четыре руки завтрак, неожиданно оказавшийся на уровне пометки «делишес». «Нам следовало записать всю готовку на камеру и залить на Ютуб, назвав как-нибудь типа «два красивых корейских парня профессионально используют свои навыки в жарке завтрака» или «повседневные утренние заботы влюблённой парочки». Мы бы с тобой взорвали тренды!» — радостно делится довольный Мин, во всю наслаждаясь аппетитным блюдом. «Прости, конечно, но с такими названиями видео только на PornHub заливать», — спокойно комментирует Чон, наблюдая, как душа Мина покидает бренное тело.       — Да, хён? — завидев на загоревшемся дисплее имя звонящего, Юнги лениво отвечает, не прекращая своё приглядывание за парнем, расставляющим по местам вымытую посуду.       — Юнги, ты же знаешь, как я тебя люблю? — в динамике раздаётся несчастный голосок Сокджина. — Я ведь о тебе, как о брате родном забочусь, всё для тебя делаю: и в лучших ресторанах тебя кормлю, и тушку твою эфемерную в свет белый вывожу, чтобы ты говорить не разучился, и…       — Не распинайся, давай сразу к делу, — прерывает проникновенную речь Мин, смотря, как слегка задирается футболка младшего, когда тот тянется к самой высокой полке.       — В смысле «давай сразу к делу»? Я ведь даже до третьей страницы своего заготовленного душераздирающего выступления не дошёл! У тебя хорошее настроение? — потрясённость Кима чувствуется даже через трубку. — С утра?!       — Так ты будешь этим пользоваться или я кладу трубку?       — Да! — счастью Сокджина нет предела. — Я знаю, как ты не любишь писать музыку под заказ с нуля и с установленными сроками, но этот проект я хочу реализовать только с твоей помощью, — обрадованный голос по убывающей поникает с каждым словом. Ким слишком сомневается в согласии друга, и даже непредвиденное приподнятое настроение композитора не спасёт его от отказа.       Брюнет недовольно морщится от услышанного. Он не жалует писать под кого-то, кроме себя, ненавидит постоянно биться об временные рамки и стараться не потерять из виду чужие запрошенные пожелания. Одно дело подправить чью-то уже готовую музыку, изменив несколько деталей и косяков, а другое — насильно усаживать себя перед белым листом с размытыми целями в голове, ожидая чудесного просветления откуда-то свыше. Он не может высвобождать из души что-то новое под давлением, именно поэтому он остался в родной консерватории, отказавшись от постоянной работы мечты в музыкальном агенстве. И Джину об этом прекрасно известно.       Расправившийся с домашними делами Хосок, заметив кислую мину старшего, мгновенно передразнивает того в ответ, с полной идентичностью копируя ворчливое выражение лица, и быстренько ускакивает в другую комнату, забавно хихикая.       В Мине заводится что-то.       — Я… — после длительного молчания откликается Юнги, возвращая внимание задумавшегося над своей неудачной идеей Сокджина. — Я могу попробовать, — «это может сработать?» подводит черту под возникшей в голове гипотезой, которая теперь нуждается в срочной проверке. — Через пару часов подъеду к тебе, объяснишь мне задумку, — поспешно заканчивает парень и сбрасывает звонок, оставляя обескураженного Кима осознавать только что произошедшее в немом замешательстве.       — Хосок-а? — зовёт Мин, направляясь по следам исчезнувшего из поля зрения младшего. Тот живо находится в спальне, заправляющим скомканную постель, пережившую пару раундов боёв без правил. — Я сегодня прекрасно выспался, — аккуратно начинает брюнет, решая не идти в лоб и не пугать внезапным предложением. — Всё благодаря тебе. Спасибо. Ты ведь знаешь, что ты мой единственный шанс на нормальный сон?       — Тебе не за что меня благодарить, я не сделал ничего особенного, — даже по голосу слышно, как он смущается и, не поднимая глаз, продолжает упорно расправлять уже разглаженную простыню. Юнги этому только слегка улыбается.       — А особенное сделаешь? — всё же оторвавшись от бессмысленного занятия, Хосок одаривает старшего вопросительным взглядом. — Поживёшь со мной пару дней? Мне нужно твоё присутствие рядом, пожалуйста. Я пойму, если ты откажешься, это довольно странная просьба, да и может у тебя планы на эти выходные есть, — рука нервно потирает затылок, вслух звучит ещё более неловко.       — Ты прав, у меня действительно уже есть планы на выходные, — оказывается, самоуверенный Мин к отказу себя совсем не подготовил, иначе как объяснить безвольно соскользнувшую с шеи ладонь и колкий удар в груди? На очевидно расстроенного парня, будто ведро воды вылили. Вздохнув, Чон тянется к сложенным в стороне подушкам и продолжает. — Мне нужно проконтролировать одного хёна, который слишком любит засыпать, где попало и когда попало.       Для Юнги снова светит солнце, и не то, которое господствует на далёком небосклоне, а гораздо ближе — только руку протяни.

≼⋄⋄⋄≽

      Стоит Юнги отворить входную дверь, приоткрыв завесу тайны на своё жилище, как у Хосока от увиденного заметно отвисает челюсть. Наполненная естественным светом, исходящим из панорамных окон, просторная двухуровневая квартира, спроектированная, наверняка, каким-нибудь выдающимся современным дизайнером, отнимает у гостя дар речи, пока Мин совершенно по-домашнему скидывает ботинки и топает внутрь.       — Может пройдёшь? — парень безмолвно кивает, скорее, самому себе, чем повёрнутому к нему спиной старшему, и, с детским любопытством озираясь по сторонам, несмело идёт на звучащий голос. — Опережая твои возникшие вопросы: квартира не моя, снимаю её у Сокджин-хёна. Так что на роль сахарного папочки, увы, не гожусь.       Чон издаёт удрученный вздох, при этом манерно приложив ладонь ко лбу и изобразив на лице тяжелейшую скорбь, всё точно по канонам театральной трагедии. Лицезревший представление Мин прыскает прямо в приложенную к губам кружку, выдавая забавные булькающие звуки.       Пока старший сосредоточен на поисках спасительных салфеток, Хосок продолжает заинтересованно разглядывать свой дом на ближайшие пару дней. Старенькое, потрёпанное неумолимым временем пианино, познакомившееся не с одним десятком музыкантов, но не растерявшее своей первоначальной благородности занимает свободный угол на стыке отделанной под кирпичную кладку стены и окна, достигнувшего самого потолка. В сознании вырисовывается картина играющего с полным упоением Юнги, когда из существующего света лишь взошедшая во всей своей красе полная луна и отклики ночного освещения сонного города, беспрепятственно просачивающие сквозь прозрачное стекло и находящие своё отражение на ловко бегающих пальцах, складках одежды и невозмутимо изящном лице.       Изучающий взгляд цепляется за изыскано покоящуюся на отдельной полке нежно-розовую живую орхидею, блещущую своей притягательной красотой. Насколько хватает младшему немногочисленных знаний в области цветоводства, эти капризные, по одной из легенд появившиеся из осколков радуги, чудесные создания весьма непросты в «приручении» и требовательны в уходе. Но эта выглядит довольно здоровой. Странно ещё то, что больше комнатных растений в квартире не наблюдается.       — Там наверху, — парень отвлекается на подавшего наконец голос Мина. — Есть свободная комната, где ты можешь оставить вещи, или… — замолкает тот, не договаривая и явно мешкаясь перед продолжением.       — Или? — мягко помогает Чон, терпеливо ожидая ответа. Интуиция подсказывает, что непрозвучавший вариант понравится ему и самому брюнету гораздо больше.       — Можешь расположиться в моей комнате, — уже с возросшей уверенностью договаривает Юнги. — Вместе со мной.       — Показывай, куда идти, хён, — Хосок озорно подмигивает напоследок, тем самым неосознанно запустив в разнеженное миново сердце не просто искусную стрелу, а целый любовный гарпун. Пойман намертво.       Комната старшего так же находится на втором этаже и оказывается неким объединением спальни и рабочего пространства. Профессиональный синтезатор, размашистый стол с наваленной горой музыкальных пособий и стопками написанных от руки листов, тёмный монитор компьютера и паутина разноцветных сплетённых друг с другом проводков, подсоединённых к неизвестным, но как думается Хосоку, непременно связанных с созданием музыки устройствам — всё это с одной стороны. По другую же — широченная двуспальная кровать, на которой вполне реально разместиться поперёк, не заботясь о свисающих конечностях и опасности подкроватных монстров, пара примыкающих тумбочек с настольными лампами в стиле лофт и вместительная гардеробная, не заполненная даже наполовину. Так как комната отделена от остального помещения не полноценной стеной, а лишь прозрачной метровой перегородкой, то любоваться урбанистическим видом из окна можно не поднимаясь с уютной постели.       — Можешь занимать любое имеющееся здесь свободное место, — гостеприимно произносит Юнги, перед этим собрав с ворсистого тёмно-алого покрывала разложенные в каком-то особом порядке бумажные листы и спрятав их в выдвижной ящик, который закрылся только с приложенной к нему силой. — Ну, или если что, просто скинь моё барахло на пол. Чувствуй себя, как дома, — продолжая говорить, он всё ещё пытается как-то сгруппировать вещи, неведомым образом рассеянные по всей территории в подобие порядка.       — Хён, я видал бардаки и похлеще этого, так что не волнуйся. Я не неженка и стерильных условий не требую, здесь и так заслуженные пять звёзд. Всё равно, кроме тебя рядом мне более ничего не нужно, — слова младшего приостанавливают кочующего туда-сюда Мина, на губах проскальзывает тень тронутой речью улыбки. Чон постепенно, даже не задумываясь, делает её в жизни старшего такой естественной и неотъемлемой вещью, которая раньше являлась свету лишь в исключительные моменты или нося лишь саркастичный характер.       — Я сейчас поеду в агенство. Хочешь со мной?       — Конечно, хочу! Ещё спрашиваешь, — словно по волшебству воодушевляется парень, отрываясь от созерцания подвижного пейзажа за окном, шоколадные глаза наливаются искрящим блеском вместе с возрастающим предвкушением.       — Это будет как демо-версия знакомства с родителями, — на услышанное младший посылает непонимающие взгляды в сторону задумавшегося Юнги. — Мы едем на встречу с Сокджин-хёном, который иногда бывает крайне доёбистым до сближающихся со мной людей. Но это в нём не глупая ревность говорит или прочая чепуха, а периодически просыпающийся синдром «нуны-защитницы».       — Мне стоит начать беспокоиться? — Чон мило посмеивается с услышанного прозвища.       — Да нет, — успокаивает старший. — По крайней мере, до тех пор, пока он не направит на тебя слепящую лампу и не ударит по столу папкой с твоим полным досье, вплоть до количества суточных походов в туалет. Вот тогда да, пора бить тревогу, — спустя пару долгих секунд, уже спускаясь по лестнице, до ушей брюнета доносится неспокойное хосоково «ты ведь пошутил, да?».

≼⋄⋄⋄≽

      — А, ну, теперь понятно, что, точнее кто, заставил тебя передумать. И как я сразу об этом не догадался? — восторженно встречает Ким только что вошедшую в кабинет парочку. — Значит, это я тебе должен сказать «спасибо». Чон Хосок, верно? — грациозно выплыв из-за своего рабочего места и приблизившись, мужчина приветственно вытягивает руку. Розовая чёлка забрана назад, не мешая ловить сердечные атаки при таком близком созерцании бесподобных черт лица. Да, жалкие цифровые технологии не в состоянии передать и половины имеющейся у Сокджина привлекательности (да, Чон натыкался на недавнюю запись шоу с его участием).       — Верно, но я не совсем понимаю о чём вы, — парень вежливо обменивается рукопожатием, перед этим выйдя из своей зоны комфорта (из-за спины Юнги).       — Да так, совсем ни о чём, — не уточняя, отвечает продюсер, поймав на себе недовольный взор Мина, громогласно значащий «не пали контору». — Ким Сокджин. И не нужно официальностей, можешь обращаться ко мне «хён», — он жестом предлагает присесть на диван.       — Не, Юнги, ты не садись, — тот зависает в полуприсяде, ожидая немедленных объяснений, потому что коленочки-то начинают дрожать от такой позы, требующей физической нагрузки. — Ты, наверное, хочешь послушать окончательную версию музыки, которую мы вчера разбирали? Хван как раз в своей студии сейчас. Сходи, а мы тут с Хосоком пока посидим, поболтаем, — дружелюбно улыбается Ким, светясь как новенькая лампочка, и слегка напрягается Чон от перспективы остаться один на один.       — Хорошо, — без долгих уговоров соглашается Мин, Хосок такой подставы явно не ждал, обращая свои испуганные глаза на выпрямившегося парня. — Хён…       — Да не съём я его! — перебивает Сокджин, чувствуя себя оклеветанным и прекрасно зная, что хотел сказать Мин. — Опять гадости про меня наговорил, да? Строишь тут из меня вселенское зло, несносный, — неприкрыто хохоча с бурной реакции, Юнги исчезает за дверью, до этого тихо шепнув младшему «он тебе понравится» на ухо. — Очень приятно с тобой, наконец-то, познакомиться, Хосок-а, — внимание Кима переключается на оставшегося гостя.       — Взаимно, — младший отвечает с искренней улыбкой.       — Неужели Юнги научился любить не только музыку и заботиться не только о Зефирке? — в словах переливается лёгкая радость за друга.       — Зефирке?       — Об орхидее, — вспомнив о приглянувшемся в чужой квартире чудесном цветке, Хосок кивает, давая понять, что понимает, о чём идёт речь. — Уж не помню, кто мне её подарил, но, к сожалению, вскоре в моих руках Зефирка стремительно начала терять свои прекрасные розовые листочки и вяла прямо на глазах. Юнги в то время жил со мной из-за финансовых проблем и, изрядно заколебавшись видеть мои страдания над чахлым растением, сказал, что сам о ней позаботиться в качестве хоть какой-то платы за своё проживание. Без понятия из какой оранжереи или курсов садоводства он сбежал и что он там над ней наколдовал, но через пару недель Зефирке будто жизнь новую дали, — Чон изумлённо слушает, удивляясь не сразу бросающейся в глаза доброте старшего.       — Очень похоже на хёна: просто сделать что-то хорошее, ничего не говоря и не придав огласки. У него большее сердце, — в голове крутятся некоторые тёплые моменты, подтверждая сказанные слова.       — Мало кто может его измерить, ведь добраться туда совсем не просто, — радушно делится ностальгирующий Ким, замечая в светящихся глазах напротив те самые молодые ростки громкого чувства. — Но тебя туда он провёл сам. Открыл плотные ставни своей души, чтобы пустить внутрь солнечные лучи? Удивительно. Кто же ты такой, Чон Хосок? — непроизнесённое «согреешь ли ты его или спалишь дотла?» так и остаётся покоиться в глубинах сознания.       От разговора с Хваном отвлекает вибрирующий в кармане телефон, который Юнги приходится всё-таки вытащить, а увидев от кого — ещё и разблокировать.       Джин-хён:       «Отметаем в сторону мою задумку. Никаких рамок. Хочу услышать то, что заставляет тебя чувствовать Хосок»