Нарколепсия

      Небесное светило уже давным-давно закатилось за бескрайний горизонт, придав целое полушарие царству обсидиановой глади. Неизбежное наступление ночи ещё с древних времён и до сих пор внушает людям патологический страх, заставляя их приписывать ей всевозможные угрозы: то из разряда сверхъестественного, то из чего-то более приземлённого и подтверждённого реальностью. Время, служащее тёмной стороне этого мира, пугающее до ощутимой в теле дрожи и одновременно завлекающее любопытной непроглядностью в своё неоспоримое владение. Или же часы, ставшие пожизненным заложником человеческих предрассудков, их мантией-невидимкой для покрытия грязных делишек?       Раскрытая книга плавно опустилась на колени, надёжно спрятанные под согревающим шерстяным пледом, и застыла в режиме ожидания, пока задумавшийся читатель позволил своему взгляду вырваться за застеклённые границы, прямиком в затаившийся за окном непроницаемый сумрак.       Больше нет. Этого проявляющегося чувства скребущей в груди тревоги и завывающей в голове стаи параноидальных мыслей. Как и всегда, наступившая точно по расписанию темнота, сейчас, вдруг не тянет за собой тележку душевного диссонанса. Впервые Хосок ею очарован.       Вместо желания от антрацитовой мглы закрыться плотными шторами — распахнуть все преграды настежь, вдохнув до покалывания в лёгких опустевший от суеты воздух. Ощутить тесно обволакивающую прохладу, забивающуюся под края одежды и блуждающую по разгорячённому телу осколками антарктических айсбергов. Топить замыленный взгляд в чёрной пучине, запуская на периферии цепочку размышлений, лишённую всякого начала и конца.       В чём причина?       Некорректный запрос.       В ком причина?       Ответ получен.       Утомлённый продолжительным чтением Хосок откидывает затёкшую голову на спинку дивана, встречаясь с перевёрнутым с ног на голову миром. Но пространство, даже потеряв свою привычную ориентацию, всё равно не в состоянии как-то нелепо исказить особую привлекательность занятого любимым делом Юнги.       Мягкий свет визуально согревает рабочее место, создавая на верхнем этаже неприкосновенный уголок, богатую сокровищницу мироощущения и пережитого опыта. В сползших с аккуратной переносицы очках отражается отблеск включённого монитора, а голову Юнги охватывают массивные наушники, смешно взъерошивая и так своенравные тёмные пряди. Наученные практикой очерченные пальцы то изящно танцуют на гладких клавишах лёгкий, кружащий вальс, то форсировано проносятся жаркой самбой над компьютерной клавиатурой. Наблюдать за этим хочется неведомо долго, позабыв о количестве утраченных песчинок времени.       «Я выведу весь звук в наушники, так что, тебя ничего не будет отвлекать».       Но Чон бы без малейшего зазрения совести променял изучение монотонного учебного материала на возможность послушать рождающиеся из-под волшебных рук ажурные сплетения нот.       Решив всё же закончить на сегодня с чтением-мучением, Хосок с чистой душой захлопывает знатно поднадоевшее пособие, откидывая его на другой конец дивана с глаз подальше, и, удобно устроив подбородок на высокой спинке, продолжает своё затянувшееся наблюдение за Юнги, но только теперь в нормальных координатах, а не вверх ногами. Как и ожидалось, так, старший предстал ещё красивее, ещё более поглощённым процессом.       Парень отмечает про себя сменяющиеся выражения лица Мина: с глубоко задумчивого до сияюще просветлённого, от недовольно досадного до отрешённо творящего. Чужая палитра эмоций оставляет свои красочные мазки на каждом закоулке души. И кажется, эта краска несмываемая.       Оглядываясь на проведённые за узнаванием друг друга месяцы, страшно задуматься, что если бы хоть одна вещь не произошла в череде событий, то этого вечера, возможно, и не случилось бы никогда. Юнги бы не споткнулся, выронив таблетки, Тэхён бы лично отдал конспекты, а Хосок выбрал бы другой предмет для изучения — любой из вариантов стёр бы имеющееся сейчас будущее, начертав незнакомое новое.       Но всё это осталось на судьбы Хосоков из параллельных миров или превратилось в одну из миллионов, теперь уже, неактивных веток выбора на дереве решений.       Решив размять остальные закостеневшие долгим пребыванием в сидячем положении мышцы, Чон, потягиваясь, поднимается с места, оставив мягкий плед одиноко терять накопленное тепло. Образовавшаяся идиллическая атмосфера квартиры располагает к чашечке чего-нибудь, непременно, горячего и сладкого.       Младший берёт прямой курс на кофемашину, забавно пришлёпывая босыми ногами по нагретому паркету.

      «— Твоя татуировка… Ты набил её по какой-то причине? — Хосок нежно проводит рукой по чёрным линиям, под кончиками пальцев ощущая очертания рисунка. — Она… очень красивая.       Я сделал её в честь окончания обучения в консерватории. Изначально, в эскизе не присутствовало дерева, но я попросил его добавить — Мин, прикрывая потяжелевшие от накопившейся сонливости веки и довольно пыхтя, зарывается холодным носом в персиковую макушку, сидящего между его ног Чона, плотнее вжимаясь в спину своей согревающей звезды. — Это растущее дерево — олицетворение меня самого, мой непрекращающийся процесс саморазвития и становления как личности. Мои совершённые ошибки, породившие боль и отвоёванные победы, открывшие путь к будущему, горькие разочарования, заставившие сдаться и счастливые моменты, вновь подарившие надежду — всё здесь, всё есть «я». Но как видишь, в моей корневой системе есть незаполненный круг — это значит, что я ещё нетвёрдо держусь на ногах, отсутствие чего-то важного не даёт мне «пустить корни» и всерьёз заняться созданием музыкой. Но я пообещал себе заполнить эту пустоту, когда найду ответ»

      Приготовленный горячий шоколад всего лишь наполняет холодную керамическую кружку, а Хосоку кажется, что и его собственную душу тоже.

      «— Хён! Я тут горячего кофе нам по дороге прихватил, — окликает Чон, радостно залетая внутрь и держа в руках подставку с двумя большими пластиковыми стаканчиками ароматного напитка.       — Хосок, а как у тебя обстоят дела с функционированием мочевого пузыря? — встречает Мин неожиданным вопросом, делая самый серьёзный вид, лицо младшего принимает выражение, крайне сбитое с толку и не на шутку озадаченное.       — Ты к чему это? — сначала интересуется парень, на что Юнги просто кивает вниз. Последовав за полученной подсказкой, Хосок замечает в чужих руках точно такие же два стаканчика: самого большого размера и самого вкусного по обоюдному мнению мокко. Через секунду подступивший смех пробирает обоих»

      Юнги не сдвигается с места даже тогда, когда кружка снова оказывается пустой, а на языке остаётся сладкий привкус шоколада. Электронные часы высвечивают неоновыми цифрами половину двенадцатого, а старший не покидал пределов рабочего места уже пару долгих часов. Внутренний циферблат Чона отбивает самое время для неотложной заботы о чересчур заработавшемся парне.       Забрав из кофемашины ароматный дымящийся капучино и найдя в шкафчике открытую упаковку печенья, Хосок аккуратно сложил ночной перекус на блюдце и отправился на «помощь». Оба были солидарны в отношении к правильному питанию: не в этой жизни.       Но по дороге в сокровенную обитель Мина парень замедляется перед уходящими наверх ступеньками, а затем и вовсе замирает, отвлекаясь на покоящееся в углу чёрное пианино, крышка которого была в приглашающем жесте поднята. Музыкальный инструмент, проживший наверняка не один десяток лет, заставляет приближаться к себе с особой осторожностью, словно один неверный шаг, сделанный необдуманно, может запросто навредить ему, разрушить парящий вокруг ореол старинности, искусно сотканный из непрерывно тянущихся нитей времени. В некоторых местах обшарпанная и потрескавшаяся краска, потерявшее свой авантажный глянец лаковое покрытие и царапины разной глубины, хаотичными молниями разбросанные по всей поверхности. Делает ли это пианино менее эстетичным? Нисколько. Всё ровно наоборот: каждое полученное повреждение или проявившееся постепенно несовершенство — есть зримые отпечатки его долголетней истории, которую хочется узнать, изучить, укромно сохранить в памяти.       Имей бесформенные души людей представление в виде каких-либо предметов, у Юнги, без сомнения, внутри оказалось бы фортепиано, возможно, тоже каким-либо образом отмеченное хроникой жизни.       Отставленные тарелка и кружка остались дожидаться своего часа на журнальном столике, а робкие пальцы нерешительно зависли над чёрно-белой дорожкой. Дежавю настигает Хосока в одночасье. Полгода назад он точно так же потерянно смотрел на горящий экран с набранным номером, не находя в себе достаточной уверенности для звонка. Тогда в душе отчётливой дырой зияло необъяснимое одиночество, за спиной не ощущалось тех самых доверенных рук, в которые можно было бы упасть без единого колебания и не бояться разбиться вдребезги. Тогда скрытно обитающий где-то на дне страх на мгновение захватил контроль, породив собой системный сбой.       Но сейчас всё изменилось.       Ещё пару секунд парень задумчиво водит кистью влево-вправо над клавишами, выбирая ту, которая магнитом притянет к себе. Нашёл.       Тонкий палец с лёгкостью продавливает избранную ноту до упора, стремительно рассеивая по обширному помещению её чистое звучание, которое попросту оглушает образовавшуюся здесь тишину. Но только на короткое мгновение. Одиночно исполненный звук не способен создать той заключающей в свои тесные объятия музыкальной магии, он лишь амором стирается из мира, так и оставшись безымянным.       Прежде чем прозвучавшая нота окончательно угасла, неожиданно возникшие из-за спины знакомые грациозные руки успели спасти её от бесследной гибели, со знанием дела они залавировали над пианино, нажимая новые и новые клавиши, грамотно сочетая их между собой в органичную композицию. Закончив небольшую импровизацию, Мин молча кивнул на инструмент, при этом мягко прижавшись к младшему тёплой грудью и по-любимому уложив голову на левое плечо.       Украдкой улыбаясь, Хосок уже без тени сомнений жмёт следующие две клавиши, на что Юнги, удобно расположив руки по бокам от парня, подхватывает заданный мотив, легко наигрывая своё продолжение. На удивление Чона, склеивание партий происходит гармонично, создавая впечатление непрерывной, единой мелодии. Профессионализм старшего на самом деле поражает.       Пунктуальные секунды проходят своим чередом, перерождаясь в минуты, а они продолжают обмениваться короткими музыкальными дорожками. Несмотря на это, Мин успевает пометить призывающе открытую шею извилистой тропинкой нежных поцелуев и, напоследок, уютненько уткнувшись прохладным носом в рыжий загривок, просто замереть, поймав быстротечное мгновение в свои ладони. Даже закрыв глаза и оказавшись в полной темноте, он всё равно не перестаёт ощущать исходящий вблизи свет, который направляюще тянет к себе. Длинные пальцы по инерции скрепляются на виднеющейся талии в надёжный замок, под парами рёбер закрученные в спирали волны мерно нализывают песчаный берег, вызывая лёгкое, щекочущее чувство. Острая необходимость насквозь пропитаться теплом близкого человека — уже приобретённая аддикция.       — Я-то думал, что ты там со своими проводами в морские узлы завязался или аномальная гравитация вдавила тебя в кресло. Вот, — младший тыкает на собранный в рекордно короткие сроки, но слегка подостывший перекус. — Даже шёл вызволять тебя из плена.       — Ну, я всё ещё могу вернуться обратно, притвориться беспомощной жертвой и дать тебе шанс погеройствовать, — и это говорит то самое тело, которое сейчас намертво прилипло к Чону и ни при каких обстоятельствах не собирается его отпускать?       — Я почувствую себя настоящим героем, если ты, наконец, уже просто поешь. Ладно?       — Но тарелка стоит так далеко, — Юнги весьма удручённо стонет в чужой затылок, выражая всю досадность сложившейся ситуацией. — А ты так… невозможно близко, что хочется… — заметный вздрог, а затем моментально последовавшая дрожь, крутой лавиной прокатившаяся по всему телу, когда на обнажённом основании шеи аккуратно отмечаются не привычные, бархатные губы, а решительно смыкаются острые зубы.       Укус, хотя таковым его не назовёшь, скорее несильное придавливание чувствительной кожи прошибает Хосока не хлеще полученной в упор свинцовой пули. Заготовленные слова материализуются в застрявший в горле запутанный клубок, не давая ни продохнуть нормально, ни глотнуть свежего воздуха. В области ускорившего свой стук сердца взмывают ввысь сотни журавлей, задевая и щекоча своими размашистыми крыльями грудные стенки. Если бы он мог, то и сам взлетел бы с ними.       — Х-хён, — ушедший в пустоту голос слабо прорезается из сдавленного отсутствием кислорода горла. — Питаться людьми в современном обществе, вообще-то, запрещено. Будь так добр, полакомься разрешённым законом печеньем.       — Ты говоришь такие забавные вещи, когда смущаешься. Не могу упустить момент, чтобы не подрумянить твои щёчки. Кажется, я стал зависим от этого, — начавшееся негромкое бурчание заставляет Мина задорно захихикать, а после, вдоволь посмеявшись, вплотную приблизиться к чужому уху и перед самым высвобождением младшего из тесного кольца рук с придыханием шепнуть. — Так значит кинк на укусы, да? Я запомнил, малыш.       Чон остаётся жёстко подвисать в прострации, а старший, дотянувшись до заветных вкусностей, начинает ими со смаком похрустывать, параллельно попивая свой карамельный капучино и излучая фотоны получаемого удовольствия.       — Что Сокджин успел тебе слить про меня? Вы находились вместе довольно долго для первого раза, а когда я вернулся, так вы уже, вообще, победоносно хихикали, как две средневековые ведьмы, только что устроившие массовое сожжение инквизиторов. Возможно я немного нервничаю по этому поводу?       — А есть из-за чего? — вопрос Мина вытягивает на поверхность, отрезвляя от культурного шока.       — Разве что из-за случая с натягиванием юбки.       — Теперь я точно знаю, что потребую от Тэхёна при нашей следующей встрече, а то чувствую себя не своим на этой вечеринке.       — Ты ведь не сделаешь этого? — лукавая ухмылка медленно поползла по лицу Хосока, не оставляя вариантов. — Сделаешь… и чему ты только от меня научился?       — Знаешь, пожалуй, я могу перенести твою исповедь на неопределённый срок, — глаза Юнги от проскользнувшей возможности избежать позорного, по его мнению, рассказа наливаются толикой надеждой. — Как ты смог выходить орхидею?       Мин удивляется поставленному вопросу, но выжидающе хранит молчание, ожидая какого-то подвоха в подозрительно тривиальной просьбе младшего. Но дополнительных разъяснений от весьма заинтересованного в получении ответа Чона так и не следует. Что же, Юнги ничего не остаётся, как насытить подкупающе безобидную любопытность парня.       — Тут всё до боли просто и банально. Моя мама очень любит комнатные и садовые растения, поэтому я с детства, считай, что жил в устроенном ею ботаническом саду. И естественно, помогал с уходом, оттуда и полученный опыт, благодаря которому удалось спасти Зефирку, хотя, конечно, особенно уверен в успехе я не был, — старший замолкает, стопоря взгляд на упомянутой орхидее, которая всё так же радует глаз своим красочным цветением. — И это всё, что ты хотел у меня узнать? Серьёзно? Твои шантажные навыки меня расстраивают. Я-то думал за полгода общения со мной, ты научишься более извращённому манипулированию, — смеётся тот, с концами расправившись с поздним ужином и поставив опустошённую кружку на такое же опустевшее блюдце.       — Лучшее манипулирование — это то манипулирование, которое для жертвы остаётся незаметным. То есть, и цель, и сам процесс, — в грамотном оппонировании Хосок уж точно не отстаёт.       — Ты прав, в этом есть резон. Забираю свои слова назад, ты преуспел, — глубоко задумавшись над фразой, Мин медлительными шагами послушно семенит за младшим, который, оставив посуду в раковине, скрывается в ванной. — Хочешь сказать, твой вопрос не был истинной целью, а лишь отвлекающим блефом? — он опирается плечом об дверной косяк, ожидающе скрестив на груди руки, и наблюдает за парнем, который пока безуспешно пытается найти, видимо, зубную щётку в привезённой с собой небольшой сумке.       — Кто знает, хён, кто знает… — прилетевший расплывчатый ответ от слишком занятого поиском Чона заставляет брюнета неудовлетворённо нахмуриться и продолжить молчаливую усиленную генерацию размышлений, дабы разгадать чужие планы.       С победным «о» Хосок наконец-то вытаскивает щётку, после включает в раковине воду и открывает зубную пасту, ранее предложенную страшим. Но она оказывается настолько ядрёно мятной, что в глазах даже начинает щипать от накапливающейся солёной влаги. Чон мысленно ставит пометку на будущее купить другую.       Тонкая кисть замирает застопоренным кадром, когда до мозга ползущей змеёй добирается завуалированная суть подсознательно выданной автоматом фразы.       На их будущее.       — Ты выбрал тему о Зефирке как отвлекающий манёвр? — голос Юнги просыпается отдающей хрипотцой. Старший фокусирует вдумчивый, неподвижный взгляд где-то позади Чона и продолжает. — Ведь так, ты ввёл меня в заблуждение, а значит, понизил уровень внимания, который, в свою очередь, дал тебе защиту для сохранения скрытности собственных мотивов. Весьма умный и продуманный ход. Суметь создать благоприятную иллюзию для откровенной атмосферы, а в это время провернуть так… — оказавшаяся в открытом рту парня зубная щётка со щедро намазанной на ней пастой быстро превращает стройную речь в невнятное бормотание.       — Хён! — возмущённое мычание сразу прекращается, стоит взволнованному от своих же мыслей Хосоку обратить на себя внимание. — Ты слишком много думаешь! Если бы я тебя не любил, то точно посчитал бы занудным стариком на финишной прямой к маразму.       — Если бы ты меня не что, Чон Хосок?! Я не ослышался? — количество удивлённых морганий увеличивается вдвое.       — Конечно ослышался! У тебя же слух слабый из-за преклонного возраста. Спокойной ночи, — протараторив на сверхскорости, оробевший младший поспешно ретируется из ванной, оставляя прифигевшего старшего позади.       С непроницаемым туманом в голове подойдя к раковине, Юнги всё же использует «вежливо» предложенную щётку по назначению, взбивая пасту во рту в мятную пену. Когда глаза по привычке сталкиваются со своими близнецами в зеркале, на лице непроизвольно играет не сходящая улыбка, в груди длинной очередью отстреливают и искрятся радужными вспышками фейерверки. Он был уверен, что честь первым произнести эти слова достанется ему. Но Солнце снова впереди Луны.       Он совсем не ожидал того, что колени непоколебимых титанов подкосятся и искусственно сотворённый небосвод рухнет с их плеч, погребая под своим весом изжитый себя старый мир. Сейчас, уверенно стоя на покорёженных развалинах среди не успевшей осесть пыли, он неотрывно смотрит на гордо обнажившуюся перед ним и неведанную ранее вселенную. Долгими годами стесняющие границы подчистую стёрты.       Слова обладают настоящей силой только тогда, когда произносишь их вслух. А будет эта сила носить созидательной или разрушительной характер покажет время.       Хосок всего лишь немного нервничает. Настолько немного, что кровать повышенной комфортности, накрытая приятным ворсистым покрывалом, ощущается жёсткой фанерой с торчащими из неё заржавевшими кончиками гвоздей. В тревожном ожидании старшего парень успел и посидеть, и полежать на каждом уголке постели, но всё равно отголоски невольно сказанных слов впиваются глубоко в тело, остриями доставая до самого накалённого в черепе мозга.       Ошеломлённое выражение лица Мина перед глазами и собственный накативший с головой испуг нещадно терроризируют потерявшее равновесие сознание. Непослушные губы поспешили произнести избитую в каждом существующем смысле фразу раньше, чем сам Чон к этому пришёл, а теперь осознание совершённого в жалких попытках мечется под неизбежно надвигающимся прессом побочных сомнений и всевозможных сожалений. Ему вдруг кажется, что он облажался, что толкнул к обрыву сразу обоих.       Матрас рядом лениво прогибается под опустившимся телом, царившее молчание так и остаётся ненарушенным, но у Хосока под черепной коробкой жужжащий дикий улей, норовящий ужалить в самое болезненное место. Прямой взор Юнги уносится в застеклённый ночной холст, по очереди цепляясь за брезжащие ледяным светом бутоны одиноких уличных фонарей, глаза Чона же намертво прилипают к полу.       — С такими неконтролируемыми и неладными руками можешь не тратить драгоценное время учителей на своё обучение, не поможет. В твоём случае, очевидно, что связь с музыкой односторонняя — ты можешь быть только её слушателем, но не как не создателем. Так что, пожалуйста, никогда больше не насилуй инструмент своей игрой, займись чем-нибудь другим, — безэмоционально озвученный монолог с последовавшим за ним тяжёлым вздохом убеждает младшего взволнованно вскинуть рыжую макушку на тоскливо-охровый от минимального освещения профиль Мина. — Это то, что сказали мне судьи на первом музыкальном конкурсе. К тому времени я занимался фортепиано около двух лет, но дико волновался, от чего мои пальцы скакали по клавишам, как по раскалённому углю и сбивались с темпа. Эти слова тогда зарядили мне здоровую пощёчину, — старший пытается смягчить тягостный рассказ не только для чувствительного Хосока, но и для себя самого. — Мне было настолько стыдно за себя, что рассказать об этом кому-нибудь равнялось публичной казни, так и зарыл внутри на долгие годы. Поначалу реально бросить хотел, смотреть на чёрно-белую дорожку без слёз уже не мог, занятия при помощи лжи пропускал и в горечи собственной день за днём в одиночестве захлёбывался. А через месяц кисти ныть без практики стали, будто грозились в ответный протест атрофироваться, а всё потому, что так и не смог, блять, возненавидеть чёртово пианино, даже после разбитых в прах надежд и потрескавшейся от вкаченной в душу боли, не смог. Без музыки и не жизнь вовсе. Потом через пару дней сорвался, упорно играл разученное для конкурса произведение часа четыре точно, пока не добился безукоризненного звучания и растяжения связок.       Мин затихает ненадолго: то ли что-то обдумывая, то ли просто давая себе передышку.       — Ты первый, кому я решился рассказать об этом, — вскоре продолжает тот, развернув к не проронившему ни слова Чону голову и в лобовую, без намёка на уклон, столкнувшись с его встревоженным взглядом. — Мне тоже страшно говорить о затаённых эмоциях, боязно впускать туда других, а потом с заткнутым ртом, связанными руками и ногами безвольно наблюдать, как они оценивающе вертят моё оголённое сердце в своих ладонях, пристально высматривая режущие глаз изъяны, — он трепетно соприкасается со лбом парня, дыхание бьёт по тормозам сразу у обоих. — Но тебе я готов лично принести своё сердце на блюдечке, распять его на хирургическом столе под слепящими лампами и засунуть под лучший микроскоп, потому что теперь оно не только моё, но и твоё. Потому что я тоже люблю тебя, Чон Хосок.       Карие глаза без единого намёка на мутноватую вуаль сомнений, находящиеся в критической близости, настолько по-артезиански прозрачные и откровенно любящие, что электрическая цепь в замершей груди замыкается, пуская высоковольтный заряд по нервной системе. Кончики бледно-розоватых губ Мина слегка натягиваются и поднимаются, излучая самую нежную и бесценную улыбку во всём измерении, у младшего душевные струны поют по-ангельски наичистейшие ноты.       — Хён… — вместо упорхнувших в сапфировую синеву неба бабочек-слов, еле уловимый из бездонной пропасти стонущий хрип. Отчаянно так, вынужденно.       И защитную стену держать сил нет, взрывная волна от эмоционального сотрясения напирает неумолимо, швы надрываются, трещат. Подрагивающие руки вперёд тянутся, к свету теплящемуся, к Юнги. А он принимает в объятия ласково так, без слов губы холодные гостеприимно встречает и слёзы, подолгу прятанные, а сейчас безжалостно кожу обжигающие, вслепую пальцами тонкими стирает. В голове у Хосока вакуумная камера, но шёпот тихий, хриплый, со словами нужными и изнутри согревающими шлёт к чертям законы физики, отражаясь от черепных стенок долгим и оглушающим эхом. Единит людей не нагота тел, а обнажённые друг перед другом души.       — Юнги, — вторая попытка оказывается более удачной, только звук получается заглушённым, потому что отрывать себя от такого домашнего Мина не хочется совсем. — Спа…       — Попытаешься меня поблагодарить — укушу.       — Спать хочу.       Раздражая ночную тишину звенящим смехом, Хосок утягивает не сопротивляющегося и такого же хохочущего брюнета за собой на центр просторной кровати. Одеяло остаётся забытым и погребённым под уложившимися на нём парнями, тепла их обоих вполне хватит.       — Будь твоя связь с музыкой не взаимной, оставить фортепиано не составило бы особых усилий. Но оно в ответ не отпускало тебя, звало, всеми силами пыталось удержать, потому что обоюдную связь оборвать крайне не просто. Музыка никогда не отворачивалась от тебя, а всегда жила внутри. Я, Сокджин-хён, да и многие другие, я уверен, видят твою невероятную отдачу ей, — раскатившаяся по комнате сонливость вызывает у Чона усталый зевок, старший лишь безмолвно слушает. — Она давно открыла для тебя свои двери. Просто зайди уже, хён.       Младший засыпает практически мгновенно, Юнги же не в состоянии сомкнуть глаз.

≼⋄⋄⋄≽

      То ли от проникающего даже сквозь закрытые веки солнечного дождя, то ли от образовавшейся рядом некомфортной и прохладной пустоты, Хосоку приходиться с немалым усилием разлепить надёжно склеенные крепким сном глаза. Одна из причин только-только лениво вылезает из-за неравномерного городского горизонта, что свидетельствует о явном недосыпании до нормы, а часы показывающие половину седьмого это подтверждают. А второй почему-то в кровати не наблюдается.       Лишь с трудом оторвав от подушки всклокоченную голову, больше напоминающую безумное видение птичьего гнезда каким-нибудь арт-хаусным художником, Чон замечает за столом сгорбившуюся и не подающую признаков активности (и жизни тоже) маленькую фигуру Юнги. «Этот хён вообще в курсе, что такое отдых?» — возмущается парень, всерьёз собираясь хорошенько втолковать это старшему после нормального пробуждения, и в тот же момент, заметно пошатываясь, уже плетётся к рабочему месту.       Его встречает потухший компьютерный монитор и такой же синтезатор, разворошённая кипа исписанных и исчирканных резким почерком листов, одиноко и бодренько горящая настольная лампа и, конечно, невесть когда уснувший среди этой инсталляции Мин.       — Юнги, — тихо зовёт парень, осторожно обернув свои руки вокруг чужой шеи. Шепчет снова, нежнее, прижимается ближе. Слышится едва различимое мычание в ответ, непроизвольная улыбка застывает на губах Чона. — Пойдём в кровать, хён.       Полуспящего брюнета подхватывает, за собой беспомощного тянет, а тот как щенок доверчивый вслепую и молча еле следом тащится. Постель чуть со скрипом характерным прогибается, как только на неё две аморфные туши валятся. Хосок с тяжким стоном себя к подушкам притягивает, потому что приземлись они практически на краю самом. С горем пополам доползя, собирается за старшего покрепче взяться, да только тормозит резко.       Минова чёрная макушка в живот упирается, безмятежное сопение пробирается даже сквозь ткань, лаская чувствительную кожу переменным теплом, а длинные руки вокруг тонкой талии лианами оборачиваются и в крепкий узел завязываются, будто сплестись в едино с другим телом пытаются. И отпустить — всё равно что умереть.       Под рёбрами пощёлкивает болезненно, поламывает до открытых переломов от такого Юнги, вывернутого наизнанку, настоящего, тоже со страхами, тоже с немой просьбой о помощи. Чон приобнимает его трепетно, ладонью по угольным волосам поглаживает, наружу рвущуюся любовь в уздах придерживает, не потревожить бы. Сейчас покой нужен, а потом можно уже, чтоб только ветер в ушах свистел.