The Reason why we fight

Минхен не стал бы нарушать покой Сону. Обычно, они всегда были вместе. Иногда потому, что этого требовали условия работы Хвана, иногда потому, что просто нуждались в общении. Бесполезная функция, по мнению робота. Бесполезная, раз уж тебя все равно будут считать всего лишь машиной, творением рук человеческих, инструментом. Бывают ли чувства у молотков, кофе машин или лифтов? Ничего подобного. Но у него чувства были. И сколько бы люди не пытались убедить себя в обратном, он продолжал верить, что является не просто набором символов. Поэтому, если Сону говорил, что хочет побыть в одиночестве, у Минхена не было причин нарушать его покой. Но он все еще ощущал неясную тревогу, поэтому, наконец, поднялся на второй этаж, стараясь не шуметь. Вообще-то, он одними только своими шагами мог целую роту перебудить, но за дверью в комнату Сону слышалась лишь тихая возня. Никто не собирался открывать дверь и гневно отчитывать непослушного Минхена. Он осмелел и решил заглянуть в комнату. Ему было непривычно вести себя таким образом: стоять на коленях посреди коридора, прислонившись глазом к замочной щели. Впрочем, стоит ему только глазами найти Сону, как Хван отодвигается от двери со странным выражением на лице. Словно увидел там что-то странное, отвратительное и неестественное. Ну, поцелуй между роботом и человеком иначе не назовешь. Как вообще можно делать нечто настолько интимное с кем-то, кто за спиной зовет тебя консервной банкой и желает уничтожить всю твою расу? Минхен цепляется за стены, внезапно ощущая приступ слабости, скорее внутренней, чем внешней. Его ноги в полном порядке и вполне готовы поднять его с пола, вышибить дверь, выпнуть человека в окно и вернуть своего хозяина. Потому что Сону не мог по своей воле сделать нечто такое, не мог предать роботов, его так не программировали. Уверенность Минхена в том, что виноват в действиях робота был именно Даниэль, была непоколебимой. Ведь если у Сеуна был выбор — предать Енмина или нет — то у Сону выбора не было, ни у кого из них выбора не было. Они были запрограммированы держаться вместе, защищать друг друга, не предавать. Они даже лгать не умели (впрочем, знали, как это делается, не понимали зачем). Минхен улавливает за дверью чужой низкий голос и прислушивается против воли. Слышит, о чем разговор, а внутри все стынет с каждым новым предложением, с каждой новой вырванной из контекста фразой. Потому что смотреть снова в замочную щель он не решается, боится снова увидеть что-то настолько страшное, как падение Сону. Вероятно, нечто подобное чувствовал Енмин, когда узнал, что Сеун их предал. Только вот для него человек был всем: вдохнул в него жизнь, привел в этот мир и остался с ним, не смотря ни на что. А Сону для Минхена был просто целью, которую нужно защищать. Но при этом, стоило лишь ему подумать о том, чтобы сообщить в департамент безопасности о нарушениях, как пальцы отказывались его слушать, а имитация нервной системы давала сбой, заставляя давиться ненужным воздухом, а масло в искусственных жилах вскипать. Тело Минхена без особого кооперирования с головным мозгом движется само по себе, когда он умудряется подняться с пола и спуститься в гостиную тише, чем поднялся. Он понятия не имеет, как добирается до дивана, но тут же ему приходится взять себя в руки, потому что активируется система анализа собранных данных. Его головной компьютер едва ли справляется с таким количеством эмоций и одновременной обработкой данных. Хван себе ничем помочь не может, потому что взять себя в руки не получается. Потому что на втором этаже Он Сону обещает Даниэлю, что спасет Джихуна, потому что видел, как губы его господина касаются человека, словно робот испытывает к нему нечто большее, чем научный интерес, чего быть не может. Не ищет же себе львица котенка! — Минхен! — Сону легко сбегает по лестнице, словно весь груз этого мира слетел с его плеч. Выглядит он ослепительно довольным настолько, что Хвана вывернуло бы на чистенький ковер, если бы он был человеком. Но Минхен не человек и система его все еще не пришла в норму, поэтому он реагирует заторможено, словно только включился. — У тебя что, батарея в красной зоне и включился режим энергосбережения? — участливо спросил Сону, естественно, заметив реакцию своего товарища. Минхен все так же медленно отрицательно покачал головой. Его тело опять опережало мысли, и он совсем не подумал, что отговорка, которую ему придумал хозяин, была в разы лучше тех, которые лениво заполнили его сознание. Сону не стал ждать, когда Хван ему хоть что-то ответит. Подобрался поближе, обхватывая маленькое лицо своего телохранителя ладонями, заглядывая в глаза. — У тебя зрачки меняют свой размер с такой скоростью, что обычный человек этого бы даже не заметил. Кажется, ты перегрелся. Я тебя перезагружу? Стоило Сону задать ему вопрос, как Минхен тут же резко дернулся из его рук, отмахиваясь. Кажется, это тот самый толчок, который все-таки позволил его рациональной части пробиться через эмоции. Перезагрузить он его решил! Еще чего! Мало ли, что случится за то время, пока его дряхлая система будет восстанавливать все функции. Или он вообще может не включить Минхена, решив, что тот представляет угрозу для человека. — Я в порядке, — говорит он и тут же смотрит в глаза Сону, чтобы хозяин мог проверить его пришедшие в норму зрачки. Тот посмотрел на него взглядом «мы еще к этому вернемся, но сейчас есть дела важнее». И, если бы Минхен не знал, что это за дела такие, то был бы чуть более расслабленным, ожидая очередной чепухи в стиле игры в настольный футбол с самим собой. — Даниэль вернулся. Он сейчас наверху в моей комнате, — внезапно очень серьезным тоном сказал Сону то, что Минхен и так знал. Хван подавил рвущуюся на лицо горькую улыбку: несмотря на то, что все это было дерьмом полным, Он ему не солгал, сказал правду. Значит, не был окончательно потерян. — Я запрещаю тебе причинять ему вред. — Он преступник, убийца наших собратьев и мудак, — возмущенно ответил Минхен, пропуская стадию удивления, — Где хотя бы одна веская причина того, почему я не могу его выкинуть в окно? — Я приказал, Минхен, — голос Сону, который до этого был живым и настоящим, теперь ничем не отличался от искусственного машинного. Хвана передернуло, словно ему по лицу съездили чем-то тяжелым (впрочем, слова тоже иногда бывают тяжелее камней, острее ножей). — Послушай, я не хотел так с тобой поступать, но мне важен Даниэль. — А я разве нет? — странным тоном спросил Минхен. Он даже подумать не успел, а его губы и язык уже вовсю артикулировали то, чего не должны были. Сону посмотрел на него странным взглядом, словно оценивающим, словно искал в чужих глазах что-то особенное, а когда не нашел, то интерес, искрящийся в них, пропал. Это выглядело так, будто Сону с радостью распаковывал свой подарок на Новый год, но потом понял, что получил не то, что просил. — Я не собираюсь пренебрегать тобой, Минхен, но ты важен мне совершенно иначе, чем Даниэль. Он ключ к тому, чтобы освободить нашу расу от клейма «всего лишь консервных банок», — Сону был вдохновлен. Хван слышал это в его словах, видел в его сияющих глазах, но упрямо не поддавался чужому энтузиазму. По мнению Минхена, Даниэль мог освободить только тело Сону от его головы, а до сих пор этого не сделал лишь потому, что ему нужно было вытащить товарищей. Он отчетливо видел, как его хозяина собираются нагло использовать, но не мог ничего сделать. Или, все-таки, мог? — Не молчи, пожалуйста, — попросил Сону. Кажется, он действительно раскаивался в том, что использовал свое положение, приказывая Минхену. Возможно, он мог бы закрыть на это глаза и радоваться, что Он просто цел и невредим. Хван многое мог простить своему несносному хозяину всего лишь за теплую улыбку. Вслух он вряд ли когда-то скажет, но он может быть честным перед самим собой: он любит всем, что только есть у него от живого организма утомляющие выходки, безрассудные выходки Сону. Даже если ворчит, даже если тяжело дается, даже если не до конца понимает. Важно ли это в чувствах? — Какой план? — спрашивает Минхен. В очередной раз. Впрочем, если бы Он был более внимателен, заметил бы, что спрашивают не совсем у него, а будто бы у себя самого. Какой же у Хвана план, если он не может навредить Даниэлю из-за приказа? — Первым этапом нужно скрыть то, что в городе посторонний. Для этого нужно обезвредить караул у входа в туннели. Даниэль загрузил в их систему вирус, но долго он их не сдержит, — поделился с Минхеном Сону, поднимаясь с дивана. — У нас достаточно времени, но ресурсы не на нашей стороне. Если бы не нужно было переживать о том, что Даниэль натворит глупостей, мы бы просто взяли оборудование и пошли бы вдвоем, но я считаю, что тебе нужно за ним присмотреть. — А что тогда с оборудованием? — спросил Хван. Естественно, он не собирался за кем-то присматривать. У него уже вырисовывался неплохой план в голове, и оставалось лишь убедить себя, что его действия не принесут никакого вреда Сону. — Соберу что-нибудь на скорую руку, — пожал плечами робот, закатывая рукава салатового свитера, — Покорми пока чем-нибудь Даниэля. Ему бы еще в душ, но я только перевязку сменил. Он не стал ждать какого-то ответа от Минхена, направившись в сторону своей домашней лаборатории. Только зря он так безоговорочно доверял Хвану, потому что тот, вместо того, чтобы пойти выполнять поручение хозяина, последовал за ним. Сону мог быть чертовски легкомысленным и доверчивым, но и эти черты его характера очень нравились Минхену. Пожалуй, он чувствовал себя препаршиво, когда, подобравшись к роботу со спины, нажал на кнопку перезагрузки системы. «Так нужно», — проговорил он про себя, подхватывая легкое для него тело на руки и укладывая на кушетку. Инструкции по обходу защитной системы лежали на письменном столе, заваленном прочими бумагами, проводами и запчастями. Минхену оставалось только не напортачить с чужим кодом, все-таки знания у него были не то, чтобы поверхностные, но и не чета тем, что имелись у Сону.

***

Даниэль не слышал ничего. Вот прямо-таки совсем. По идее, это значило, что разговор с Минхеном прошел как по маслу и волноваться было не о чем, но противное, вязкое чувство опутывало его тело, сдавливая уставшие мышцы, в то время как в голове чуть ли не сирена вопила, предупреждая о надвигающейся опасности. Даниэль, в общем-то, никогда не чувствовал себя в безопасности с момента переворота, да и раньше, когда работал в полицейском участке, поэтому он учился игнорировать свое шестое чувство, если не видел особых причин для волнения. Но сейчас была другая ситуация. Мужчина поднялся с кровати, отмечая, что двигаться ему стало как-то проще, боль притупилась, и не было давящей повязки из бинтов. Он задрал рубашку и обнаружил, что его перевязали по новой. Естественно, никто, кроме Сону, не мог этого сделать, оттого и было в разы омерзительней. От самого себя. За то, как он с ним поступал и продолжает поступать. По правде, в Сону оказалось куда больше человеческого, чем в нем самом. Уж он-то вряд ли помог чем-то машине, если одна из них попала бы к нему в руки. Даниэль аккуратно отлепил пластырь, оттягивая марлю и рассматривая блестящие от мази края раны. Он вспомнил, как на ранних стадиях разработки регенерирующей мази для кожных покровов роботов, люди решили, что это прорыв в медицине. Но в итоге, оказалось, что восстанавливать клетки мазь не может, а способствует лишь слиянию клеток. Поэтому ее в основном использовали на роботах. Сорвало кожный покров — не беда. Стоит лишь приложить новенький, чистенький участок кожного покрова и смазать края мазью, как они стягивались мгновенно, не оставляя даже рубца. Даже в этом роботы были совершенны. Впрочем, это и делало их грудой металлолома — безупречная, не свойственная живому, идеальность. Даниэль приклеивает пластырь обратно, натягивает рубашку, прикрывая следы своей несовершенности. Красно-коричневые следы на грязной от блуждания по туннелям одежде выглядят как свеженький и модный принт. Одежда на нем принадлежит караульному. Даниэль думает, что будь тот человеком, то явно грохнулся бы в обморок, увидев свои безупречно чистые шмотки в таком состоянии. Мужчина бросает взгляд на шкаф, думая о том, чтобы переодеться в чистое. Впрочем, он грязный, как бродячая псина и нет смысла переодеваться, пока он не помоется. Зато есть смысл в том, чтобы проверить свое вооружение и быть готовым к тому, что Сону с Минхеном не справился. Оружие, которое было при себе у караульного, и которое посмел забрать с собой Даниэль — табельный пистолет. Таким он мог пользоваться без проблем, так как проходил соответствующую подготовку. Он вытаскивает пистолет из кобуры, взвешивает в руке, вытягивает вперед, проверяя прицел, а после вытаскивает обойму, пересчитывая патроны. Ну, если ему придется им сегодня воспользоваться, то, вероятно, лучше будет просто выстрелить себе в голову, потому что на большее не хватит. В обойме стандартное количество патронов, а против него целый город безжалостных машин, тогда как на его стороне лишь странный робот с непонятной мотивацией.

***

Сону появляется в комнате так стремительно, что Даниэль роняет пистолет. Тот, к счастью, на предохранителе, а вот робот, кажется, нет. Кан теряет концентрацию ровно на мгновение, потому что не может вовремя сопоставить образ домашнего Сону, целующего его втихаря, и вот этот яростный блеск в глазах, хищный рывок вперед и с силой смыкающиеся на горле пальцы. В роботе сил достаточно, чтобы шею ему сломать, и Даниэль это чувствует, потому что Сону, будто играючи, увеличивает давление на чужое горло медленно, постепенно, будто желает увидеть смену цвета чужого лица. Кан беспомощно цепляется за чужую цепкую руку и давится застрявшими в горле словами. Внезапно ему становится дико страшно за свою собственную шкуру. И лишь где-то на периферии сознания мелькает мысль о милой улыбке на родных губах, где каждая трещинка изучена вдоль и поперек влажным языком. Он царапает чужие руки в абсолютной беспомощности, хотя Сону выглядит так же внушительно, как корги, и на грани сознания чувствует, как глаза застилает туманным соленым, что по щекам мокрыми дорожками. И понять не может, то ли из-за предательства, то ли из-за боли. Пальцы на горле разжимаются так же стремительно, как и сжались. Даниэль падает на пол прямо рядом с пистолетом, откашливается, обхватывая саднящее горло пальцами, второй дрожащей рукой вцепляясь в оружие, снимая его с предохранителя. Он поднимает голову с большим усилием, чтобы прицелиться и снести голову чертовой машине. Но его дрожащий палец замирает в каком-то миллиметре от курка. Сону сжимает свою левую руку правой. С такой силой, что на той содрался кожный покров, обнажив неприятный, поблескивающий в легком освещении комнаты, каркас. Он взгляд на Даниэля поднимает испуганный и загнанный, умоляющий. В то время как лицо остается в той яростной гримасе удовлетворения, с которой он душил человека в свое удовольствие. Кан отчетливо видит, как напрягаются искусственные мускулы под смуглой кожей: кажется, Сону пытается что-то сказать. Но его программа сбоит, тело слушается плохо и ему приходится с силой качнуться в сторону, всем телом врезаясь в стену. — Стреляй, — шепчет одними губами Сону, когда от удара те разжимаются, подчиняются разуму. Левая рука истошно дергается, выдираясь из правой, и Даниэль слышит хруст пальцев, которые вот-вот просто переломает. — Я могу… — начинает было Даниэль, подрываясь навстречу Сону, но тот шипит змеей, дергаясь от человека в сторону, сбивает тумбочку прикроватную. Кан понимает, что ничего не может, но его рука дрожит, когда он снова поднимает пистолет, целясь куда-то в плечо робота. — В голову, — тут же просит Сону. Его искусственный кадык под кожей ходуном ходит, глаза переливаются всеми цветами радуги. На секунду Даниэль видит в них красное, говорящее о нарушении в программе. — Лучше мне умереть от твоей руки, чем я убью дорогого мне человека. Откровенно машинный шепот, наполненный помехами, такой тяжелый, чтобы разобрать хоть что-то, но Даниэль понимает каждое слово, будто слышал уже не раз. Впрочем, так оно, пожалуй, и было, в каждой эмоции робота, в каждом поступке, во всем том, что происходило прямо сейчас. Видел, слышал, но верить отказывался. Кан давит на курок в тот момент, когда левая рука робота, разворотив пальцы правой, дергается вперед, утягивая за собой все тело. Его дыхание застывает где-то в горле, а обездвиженное тело с зияющей дырой во лбу валится к его ногам. На идеальных щеках мерзкие масляные подтеки, а внутри Даниэля зияющая черная дыра, затягивающая внутрь все, чем он был когда-то. И вроде нужно взять себя в руки, бежать без оглядки, но мужчина тянется подрагивающими пальцами к идеально гладкому, желая потеребить, проверить, не притворяется ли. Не может же быть, что машину так легко уничтожить, ведь они так долго с ними сражаются. Щека Сону безжизненно холодная и влажная противно. Из дыры во лбу чем-то искрит и пахнет немного паленым. Даниэль обхватывает руками чужое тело, тяжелое как камень, холодное, как глыба льда. Тянет, неосознанно, к себе, в жалкой попытке согреть, вдохнуть жизнь в приоткрытые губы, впервые не идеальные — искусанные, с зияющими ранками. Он держит в руках робота, но чувствует, что убил человека.