Задание 22. Банка с букашками.
7 января 2019 г., 19:31
— Смотри, — они сидят на крыше небоскреба, и Сеун тычет пальцем вперед, на сияющий неоном и электрическим светом фонарей город, — Нравится?
Вопрос на некоторое время ставит Джехвана в тупик. Он разглядывает высокие многоэтажки, снующих по ночным улицам прохожих, мигающие вывески, и отрицательно мотает головой.
— Похоже на огромную банку с букашками, слетевшимися на яркие приманки, — говорит робот и переводит взгляд на мальчишку. Его лицо искрится любопытством, а губы растягиваются в нежной улыбке, будто он доволен ответом Джехвана, в волосах пляшут искусственные лучи ночного города, а затем он поворачивает голову, и робот видит свое отражение в его глазах. И вот это уже то, что ему нравится. Ведь ничего красивее он никогда не видел.
— Мы тоже букашки в этой банке, — говорит Сеун, чем повергает робота в замешательство снова. На лице у него все та же улыбка, и Джехван понять не может, чему мальчишка радуется. Ведь это же не круто — быть запертым, быть ограниченным, быть, как он.
***
С того момента проходит много времени вместе с Сеуном. Он учит его читать с нуля, рисовать, показывает то, что нравится ему и то, что не нравится, рассказывает свои амбициозные планы на будущее, говорит, что однажды соберет для Джехвана целую семью. Джехвану кроме Сеуна никто не нужен. Но он считает себя недостойным этого человека, ведь мальчишка никогда не был заперт в банке, а Джехван тот, кто его ограничивает. — Я мог сделать так, чтобы ты все умел сразу, но тогда ты не узнал бы, что значит «учиться» на своем собственном опыте, — Сеун снова на крыше, и он, как извечный страж, сидит рядом, соблюдая дистанцию, считает, что не достоин быть ближе. — Сейчас ты уже хорошо говоришь и читаешь, но, возможно, есть что-то, чему бы ты хотел еще научиться? Джехван хотел бы научиться жить. Но он не может сказать об этом Сеуну, потому что он расстроится. Потому что мальчишка может дать ему все, кроме желаемого. Хван всегда будет рядом, будет сопровождать сквозь радости и невзгоды, возможно, держать за руку, помогать, когда будет болеть, но навсегда останется только роботом, созданным его руками. — Знаешь, — тихо говорит Сеун, и прохладный ночной ветер почти заглушает его, но Джехван не человек, он услышит, даже если мальчишка прошепчет слова одними лишь губами, — Ты мой единственный самый настоящий друг. Робот знает это слово, знает, что оно значит, но отказывается верить, пока не заглядывает в глаза Сеуна — он действительно так считает. Считает существо из металла и пластика, из единиц и нолей, из масла и трубок — своим другом. И теперь он уверен наверняка, чувство, которое он испытывает, глядя на улыбку Сеуна — счастье.***
— Ты ненормальный! — кричит рыжий пацан и кидает в них камнями. Джехван закрывает человека собой: ему-то не больно, но он не может позволить кому-либо причинить вред Чону. Камни отлетают в стороны, но к рыжему присоединяются и другие ребята. Сеун цепляется тонкими дрожащими пальцами за рубашку Джехвана, плачет, размазывая слезы по лицу, и просит их прекратить. Кричит надрывно, громко, пока голос не начинает затухать, и в итоге он лишь хрипит и давится слезами. У робота внутри все разрывается от одного взгляда на мальчишку, и он поворачивается к нему спиной, грозно глядя на хулиганов. — Убирайтесь, — холодно говорит он, схватывая летящий ему в лицо камень и разминая его крепкими руками с крошку, — иначе я вам шеи посворачиваю. И они действительно разбегаются в разные стороны, напуганные и, оказывается, такие маленькие — точно букашки. У Джехвана вся рубашка на спине грязная, а под ней, он уверен, кое-где прорван кожный покров, но ему не больно. Только не спине. Он Сеуна на руки поднимает. Тот совсем маленький и легкий, не весит ничего, но вцепляется в Джехвана крепко, тычется мокрым носом в шею, дышит надрывно и всхлипывает. К тому моменту, как они добираются до дома, вся рубашка на плече робота оказывается пропитана солеными и горькими слезами Сеуна.***
На следующий день Сеун приходит домой весь в пыли и с разодранными коленками. Еще через неделю у него разбита губа и синяк на скуле. Раз за разом все становится только хуже, и Джехван хочет весь мир сжать в своем кулаке и превратить в осколки, как он тогда сделал с камнем, лишь бы Сеун был счастлив, лишь бы улыбался, лишь бы не плакал больше. Он сбегает из дома, думая, что так будет лучше, но сталкивается с толпой хулиганов, вооруженных тяжелыми металлическими битами, совершенно не готовый к тому, что ему придется драться. Сеун его этому никогда не учил, Сеун говорил, что бить людей нельзя, потому что один хороший удар Джехвана может убить. И он бы рад был уничтожить их всех за то, что они сделали мальчишке, но у него в голове ярким красным горит «ошибка системы». Пока его каркас гнется под ударами тяжелых бит, он не может двинуть даже пальцем.***
Джехван едва различает лицо Сеуна, склонившегося над ним. Его глаза залиты маслом из лопнувших трубочек в глазах, а в голове искрит, кажется, поврежденный головной компьютер. Имитация нервной системы давно не работает, и он даже не чувствует, как мальчишка пытается его перевернуть, поднять, сделать хоть что-то. Он даже не слышит, как тот кричит надрывно и плачет, размазывая снова слезы по щекам. Он уже его почти не видит, а образ перед его глазами — лишь старое воспоминание. Джехван за него цепляется всеми силами, потому что уверен, если отключится, то больше никогда Сеуна не увидит. Но он не хочет его терять, не хочет быть букашкой в банке. Он хочет дожить до старости Сеуна, держать его за руку и всегда быть с ним рядом. «Я люблю тебя», — пытается сказать он, но поврежденные связки и полный отказ системы — не позволяют ему. Впервые Джехвану действительно больно. Впервые он чувствует себя живым по-настоящему.***
Джехван открывает глаза и осматривается по сторонам. Рядом с кушеткой сидит уставший, растрепанный парень, которому немного за 20. Бледное лицо, темные круги под глазами и впавшие щеки, делают его красивое лицо отталкивающим, но роботу он нравится, вызывает теплое чувство где-то под тяжелыми металлическими ребрами. — Я не хотел тебя включать раньше времени, — говорит он, и его голос заставляет все нутро Джехвана сжаться от непонятной нежности. Давно забытое ощущение, давно утерянное, клокочет внутри него и рвется наружу, но он не может вспомнить, — Ты знаешь, что делать. Парень отворачивается обратно, к огромному монитору, искусственный свет которого единственное, что освещает помещение. Джехван медленно поднимается и понимает, что действительно знает, что должен делать. И, почему-то, он совершенно не думает, что убийство, порученное ему, что-то неправильное.***
Джинен лежит у его ног и хрипит, отхаркивая кровь, на большом экране горит красным «Доступ получен» и в голове Джехвана все мутнеет, а цель лишь одна — вернуться туда, откуда пришел. В дверном проеме он мешкает, глядя на распластавшегося по полу человека, истекающего красным — он не чувствует ничего, кроме того, что он похож на раздавленную букашку. Никчемную и смертную. Джехван уходит, а перед глазами такая же картинка с другим кем-то, избитым, разбитым, никчемным, перед которым на коленях 15 летний мальчишка, рыдающий взахлеб и умоляющий его не оставлять. Он прогоняет эту непрошеную картинку усилием воли, потому что из-за нее внутри все горит и на щеках мокро.***
Джинен потирает уставшие, покрасневшие глаза, разбрасывая оставшиеся зашифрованные воспоминания по папкам. Ну, надо же! Тем, кто убил его и множество других людей, тем, кто начал переворот, пусть и не своими руками — оказался Чон Сеун. Добрый, чуткий и трудолюбивый молодой гений, на которого никто и подумать не мог. Ведь даже сейчас, увидев все, что нужно было в памяти его робота, Джинен не мог заставить себя в это поверить. Но факты не оспоришь. Киборг бросил взгляд на Джехвана, обдумывая, стоит ли его включать вообще. — Джинен? — голос Джисона, раздавшийся по внутреннему каналу связи застал его врасплох, и он вздрогнул от неожиданности. — Ты где там застрял? Программа готова? Скоро рассвет, и мне бы хотелось уйти прежде, чем Даниэль проснется. — Я был занят другим делом, — отвечает Джинен, быстро приходя в себя. То, что он только что узнал, не меняло их плана ни на йоту. Только цель теперь была не Сону, а Сеун. Есть ли ему что терять? Исправит ли он то, что сделал? Вопросов много, а ответы искать негде. — Это не Сону. Повисла неловкая тишина. Джинену на мгновение показалось, что Джисон просто скажет сейчас «но мы же уже все обсудили», поэтому поспешил объяснить. — Я нашел воспоминания о своей смерти, в любом случае, нет времени объяснять. Ваша цель — Чон Сеун, поищешь информацию в папках, на ближайшие сутки он в лаборатории, так что можно не торопиться. Я сейчас займусь программой, вышлю ее позже. — Принято, — отозвался на том конце Джисон и пропал. Теперь у Джинена была возможность подумать в тишине, сосредоточиться и собрать воедино все: от начала до конца. В первую очередь, выходило, что Джехван был первым роботом, которого собрал Сеун и, видимо, просто подтер записи об этом. Чону было 15 десять лет назад, а тогда выходили в свет уже третьи модели. Сейчас Джехван был похож на робота первой модели, но, вероятно, изначально он был совершенно другим, возможно, он послужил прототипом пяти специальных военных единиц, разработанных Сеуном позже, когда он попал в научно-исследовательский штаб. Не исключено, что он собрал Джехвана из списанных запчастей с нуля там же. Но это были лишь догадки, и оставалось еще много вопросов без ответов. А единственное, в чем Джинен был действительно уверен, так это в том, что получит все ответы от Джехвана. Не зря же Сеун память его зашифровал так серьезно. Поэтому он включает робота, но, прислушиваясь к внутренним сомнениям, отодвигается подальше.***
Джехван открывает глаза и видит перед собой не уставшее лицо Сеуна, что заставляет его нервничать. Пока системы восстанавливаются с учетом новых данных, он пытается быстро оценить обстановку и ужасается. — Какого черта, — прерывисто хрипит робот, предпринимая попытку сесть. Джинен, смекнув, что его не прикончат на месте, помогает Джехвану сесть. — Ты взломал программу Сеуна? — Пришлось попотеть, — с некой гордостью ответил киборг, умудрившись при этом не ухмыляться от уха до уха. Обстановка все-таки не располагала. — Скажи мне, что он зашифровал твою память, потому что ты был категорически против его задумки. Джехван грустно усмехается. На самом деле, Сеун у него даже не спросил, настолько сильно был уверен в том, что его робот слишком добр для того, чтобы согласиться на массовые убийства для достижения благородных целей. Впрочем, только они двое: он и сидящий перед ним Джинен знали, что на самом деле благородством тут и не пахло — это была месть, пусть Сеун этого и не осознавал (или отрицал). — Он не прекратит это сейчас, потому что еще не достиг цели. Он будет винить себя во всех смертях, если его план не сработает, — это не тот ответ, которого ожидал киборг. По всему выходило, что Джехван готов был спокойно смотреть, как Сеун берет на себя грехи один за другим, окрашивая свои руки в красный. — Не лучше ли остановить его сейчас, когда жертвы не исчисляются миллиардами? — Джинен неосознанно хватает робота за руки, придвигаясь к нему чуть ли не нос к носу, заставляет смотреть себе в глаза. — Послушай, он создал одну революцию, затем создаст другую, потом еще одну. А люди будут продолжать умирать — один за другим, в то время как популяция роботов будет расти. Сможет ли Сеун остаться среди них, если даже Енмин колеблется в принятии его. Все что говорит Джинен — правдиво. Джехван знает, что Чон действительно переживал трудные времена, страдая всякий раз, когда видел людей в ошейниках, когда прикрывал разведчиков, когда смотрелся в зеркало, потирая свою шею, не закованную в оковы рабства. Но остановиться, значит, признать себя не правым. Сеун в своих суждениях не ошибался. Он ошибся в выбранном методе. — И что будет? Сеун вернет на место программу, которая не позволяла роботам причинять вред людям, и что тогда? Они поймут свои ошибки и будут жить с нами в мире? — Джехван говорил словами своего хозяина, и Джинен это чувствовал. Но Джехван был абсолютно прав. Отмени Сеун то, что сделал, люди и роботы всего лишь поменяются местами. — Мы что-то придумаем, — в словах киборга ни капли уверенности, и Джехван знает, что нет ни времени, ни возможности для них вдвоем что-то придумать. Им остается только решить: остановить Сеуна или позволить ему вершить месть, прикрываясь благородными целями. — До того, как роботов сотрут с лица земли или после? — Джехвану себя ни за что не жалко. Однажды он уже умирал, и Сеун собрал его заново, восстановил воспоминания по крупицам, тело часть за частью. Но сможет ли он остановить дорогого человека, зная, что больше никогда его не увидит? Джинен моргает медленно, отрывисто, будто действительно думает над ответом на вопрос Джехвана. До или после — да или нет. Имеет ли значение будущее, когда под угрозой настоящее? — Ты бы остановил его, если бы он не зашифровал твою память, если бы он спросил твоего мнения, — утвердительно говорит Джинен, выкладывая последний аргумент на стол. Джехван остановил бы — да. Джехван уговорил бы, заставил бы поверить, что все можно решить мирным путем, не прибегая к войне, не выстраивая еще более высокую стену между двумя сторонами. Он уверен, что Сеун и так все это знал, но был слишком разочарован в людях, чтобы поверить в них так же сильно, как Джехван верил в него. — Думаешь, я все еще имею над ним власть? — спрашивает робот, впрочем, уже зная ответ. — Его сердце бьется у тебя вот здесь, — все равно отвечает Джинен, прикладывая руку к чужой груди, где уверенно отбивает ритм центр имитации нервной системы.***
— Не можешь уснуть, потому что его нет рядом? — почти ласково спрашивает Енмин, рассматривая расслабленное лицо Сеуна. Кому угодно могло показаться, что человек спит, но подрагивающие ресницы и прерывистое дыхание выдавали его волнение. — Не могу уснуть, потому что ты стоишь над душой, — скорее устало, чем зло огрызнулся Чон. — Если бы мне так требовалось присутствие Джехвана, я бы не стал отправлять его с Джиненом. Его слова не были лишены логики, но Енмин знал, что его Создатель почти не спал с тех пор, как он разделил его с Джехваном. Словно они были не просто человеком и телохранителем, а единым организмом, двумя сторонами одной медали. — Разве я тебе чем-то мешаю? Я не издаю никаких звуков и не могу причинить тебе вреда. Сложно представить, что меня здесь нет? — вопросы Енмина не помогут Сеуну уснуть, но зато он начал с ним разговаривать, хотя еще пару часов назад казалось, что он будет обижаться на робота до конца своей жизни. В общем-то, за то, чего заслужил. — Я чувствую на себе твой удушающий взгляд. Чтоб ты знал, люди без воздуха обходиться не могут, — бьет в цель, бьет намеренно. Енмин только теперь начинает понимать, почему Сеун ему грубит, почему показательно демонстрирует свою связь с Джехваном. Все так явно. А, значит, не правда. Все попытки его задеть для того, чтобы он ненавидел Сеуна, для того, чтобы он ненавидел людей в целом. Енмин был так зол на него, на человечество, на происходящее. Разочарован в том, что не смог оправдать возложенные на него ожидания других роботов, избравших его за главного. Ему было не до анализа происходящего, он находился в эмоциональном шквале, который не сулил ничего хорошего. И продолжал бы это все и дальше, если бы не увидел завернувшегося в плед Сеуна, закрывающего глаза и пытающегося уснуть. Нежность к этому человеку смыла весь гнев и подарила понимание. — Я никогда не смогу тебя возненавидеть, — Енмин присаживается на корточки, рядом с диваном, на котором устроился Сеун, запускает длинные тяжелые пальцы в мягкие, встрепанные волосы человека, перебирая прядки. — Ты можешь говорить мне гадости, грубить или предавать. Правда в том, что я существую только благодаря тебе. И даже без этой глупой программы внутри меня, я бы никогда не смог тебе навредить. Енмин выпутывает пальцы из чужих волос, спуская руку на заднюю сторону его шеи, туда, где тяжелый ошейник сдавливает и натирает мягкую кожу. Щелкает застежка, и ненужная вещь летит в сторону. Робот мягко поглаживает красные следы едва касаясь их пальцами, чтобы не причинить еще больше вреда. Хочется поцелуями смыть остатки своего гнева с чужой кожи, но Енмин не может поступить так опрометчиво. — Правда в том, — внезапно громко говорит Сеун, так что робот отдергивает свою руку от его шеи. Чон открывает глаза и улыбается так нежно, как улыбался лишь тогда, когда впервые включил Енмина, той самой улыбкой, за которую он его полюбил всем тем, чем он был, — Что никакой программы и не было.
