From L to B

Дима всегда болеет тяжело. С глухим, грудным кашлем, температурой под сорок, носом полным соплей и слезящимися глазами. Это Лазарев, вечный зайчик-энерджайзер, скачет, прыгает, что-то делает, не в силах остановиться даже будучи больным, и пока он не свалится на сцене в обморок, никто и не подумает, что он болен. Дима в этом ему немного завидует, но болеть так - окруженным заботой и чуть ехидным Сережей, это много лучше. Ради этого можно и забыть на пару дней о карьере, сцене, музыке и собственных планах, просто расслабиться и в полной мере ощутить себя счастливым болеющим человеком. И потому Билан шмыгает носом, беспрекословно выпивая разведенное лекарство под внимательным взглядом Лазарева. - И как только умудрился... - качает головой тот, забирая градусник. - Тридцать семь и шесть. Ну, хоть немного спадать стало, - и чуть улыбается краешком губ, тепло и по-родному уютно, и эта улыбка согревает глубоко в пропоротом кашлем горле, словно внутренний вязаный шарф. - Мороженое, оно и в Африке мороженое, - сипло хрипит Билан. - Особенно если его съесть… - Спи уже, – Сережа прерывает болезненный хрип мимолетным поцелуем, поправляя теплое одеяло. Не смотря на гнездящееся за окном лето, Диму знобит. - Не целуйся, а то сам заболеешь, - все так же хрипло, чувствуя, как понемногу кашель отпускает, но на нёбе все равно остается противный привкус собственных хрипов. – Что мы потом делать-то будем, а? - Идиот, - совершенно беззлобно отвечает Лазарев. - Зараза к заразе не пристает. - Ну, ко мне-то ты пристал же... - а Сережа смотрит на него в ответ, смотрит так хитро-хитро, с нагловатой усмешкой, так по-лисьи лукаво, что сквозь пелену болезненного жара Дима почти видит в темных глазах отражение рыжего хвоста. И отчетливо понимает, что болеть ему теперь будет уж совсем не скучно. Лазарев определенно для этого постарается.