Сияние вечных звёзд

Зависимость тем хороша, что ты не чувствуешь ничего, кроме блаженного опьянения, или прихода, или приятного насыщения. А по сравнению с другими чувствами и ощущениями — скажем, с печалью, яростью, страхом, тревогой, отчаянием и унынием — она вообще кажется чуть ли не оптимальным выбором. Чак Паланик. «Удушье»

      — Кстати, у меня для тебя новости.       Бамблби не понравилось то, каким тоном десептикон произнёс эти слова. Похоже, она всё-таки не выберется отсюда. Да и расслабленно-отрешённое выражение чужого фейсплейта точно не добавляло уверенности. Чувство страха, давно овладевшее искрой, понемногу начало распространяться по всему корпусу, скручивая магистрали и сводя гидравлику.       — Автоботы без сомнения прорвутся сюда и захватят шахту, и мне ничего не остаётся кроме как дезактивировать тебя, — тон вокодера десептикона ничего не выражал, абсолютно пустой и глухой он эхом отдавался в голове разведчицы.       Бамблби шумно провентилировала. Страх и паника накатили волной, процессор будто закоротило, крутя одну и ту же мысль: вот её конец.       — Всё будет хорошо, разведчик. Поверь мне, — вкрадчиво, будто успокаивающе произнёс десептикон, открывая решётку в камеру Бамблби с бешено пульсирующей в ней искрой, что вот-вот проломит грудную пластину. Фем ничего не оставалось делать, только смотреть на то, как противник угрожающе приближался к ней.       Меньше чем через джоор десептикон волок жёлтый корпус с шахты на поверхность. Загустевший от яда энергон не давал функционировать системам и биомеханизмам. А самое главное, застывший энергон не давал подпитки для искры. И всего через несколько бриймов жизненный сигнал разведчицы пропал.       — Канрант, ты что с разведчиком сделал? — изумлённо спросил десептикон, что первым попался на пути. Канрант, компьютерный гений на уровне самого Саундвейва, редко когда позволял себе проявлять жестокость, а тут он устроил целую дезактивацию. Да ещё и втихомолку.       — Автоботы разбили нашу дивизию и скоро они сюда явятся. Хочу сюрприз им устроить, — недобро оскалившись, Канрант головой указал на жёлтый корпус, встряхнув его за сервопривод.       Десептикон рассмеялся и спросил:       — И какой же сюрприз?       Канрант ухмыльнулся, прищурил оптику и, указав пальцем на вход в шахту, ответил:       — Помоги повесить её над входом.       — Нет, это ты, конечно, круто придумал, но зачем? — спросил собеседник, удерживая себя и корпус автобота на отвесной скале с помощью тросов.       — Пусть будем маяком, — отстранённо ответил Канрант, вбивая наручники, закреплённые на манипуляторах разведчицы, в скалу.       Высота над поверхностью была немаленькая, а жёлтый корпус при свете орна будет заметен издалека. Поэтому автоботы должны будут обнаружить её быстро. К тому же, к подходу армии автоботов Светило как раз должно будет опуститься на тот уровень, чтобы корпус начал отдавать бликами.       Когда дело было сделано, оба десептикона спустились и посмотрели на результат своей работы. Корпус разведчицы был закреплён за разведённые в разные стороны манипуляторы, её голова свисала вниз, покоясь на грудном отсеке. Вид дезактивированного автобота, висящего теперь над входом в шахту, ознаменует для десептиконов сдачу этой шахты не просто так, а хоть с каким-то жестоким удовлетворением в искрах.       Никто из десептиконов не сомневался, что это именно она предупредила автоботов о приближающейся дивизии врага. Поэтому рано или поздно они бы всё равно дезактивировали разведчицу более жестоким способом, хотя куда более? Медленная дезактивация от яда тоже такое себе удовольствие. Но лучше уж так.       Рядом вдруг послышался звук взведённого оружия, и Канрант поспешил опустить манипулятор десептикона, что целился в фемку. Тот зло сверкнул окулярами и хотел воспротивиться, как Канрант проговорил:       — Когда враг погибает, он перестаёт быть врагом. — И уже повернувшись к остальным, громко оповестил: — Уходим.       Десептикон неохотно трансформировал пушку обратно в манипулятор.

***

      — Рэтчет, я, — Оптимус нахмурился, стараясь подобрать точное слово, описывающее его состояние, — кажется, переживаю.       Рэтчет вскинул надлинзовые щитки. Он раньше никогда не замечал, чтобы его друг был безэмоционален, Оптимус всегда много думал и волновался, вот только в этот раз объект волнений явно вывел Прайма из всякого равновесия.       — И за кого же?       — За маленькую разведчицу.       Рэтчет не помнил, когда Прайм вот так беспомощно взирал на него в последний раз. Да, может быть, он и разбирался в строение корпусов трансформеров, знал механику с системами и мог чуть ли не с закрытыми окулярами чинить автоботов, но вот с искрой врач мало чем мог помочь. Погодите-ка…       — За Бамблби? — Рэтчет на клик завис, свёл надлинзовые щитки и настороженно спросил: — Она не с вами? А Арси с Тейлгейтом?       — Арси вернулась ещё ночью с докладом о приближающейся дивизии, а Тейлгейт присоединился во время боя, когда… — Прайм провентилировал, уставившись на свои манипуляторы, сложенные на серво, — когда понял, что ни один из его датчиков не фиксирует жизненные показатели Бамблби.       — Не может быть, Оптимус, — неверяще покачал головой Рэтчет, чуть отойдя от Прайма.       — Именно поэтому, Рэтчет, я и переживаю. Датчики Тейлгейта говорят о дезактивации, а мой маячок до сих пор передаёт слабый сигнал об активе, — с напором произнёс Прайм, весь взвинченный. — Я понимаю, что это было рискованно, я знаю, что Бамблби понимала, на что шла, я знаю, что она не первая и не последняя, кого дезактивировали, и всё равно искра не может успокоиться. А мне некогда думать о маленьких разведчицах, — одновременно зло и растерянно заключил Оптимус.       — Прайм, успокойся. — Рэтчет положил манипулятор на плечевой сегмент Оптимуса в попытке приободрить. — Мы ещё не нашли корпус Бамблби, поэтому нечего беспокоиться, — спокойно проговорил он, когда у самого искра болела за фем.       Всё-таки военный врач следил за Бамблби с самого момента её выхода из Колодца, и он соврёт, если скажет, что она не стала для него как родной спарк. Рэтчет всегда понимал, что в один момент может услышать о дезактиве разведчицы, но он предпочитал об этом не думать. Не думать о том, что эта удивительная фем может расстаться с активом. А когда узнал о её переводе под командование Прайма, так и вовсе обрадовался, что будет с ней почти постоянно. Он расслабился. Позволил себе забыть об опасности для Бамблби. Зря.

***

      Через джоор поток автоботов, состоящий из второй и первой недавно присоединившейся к ним из Тарна дивизий, заполонили небольшое разминированное поле между горным подножием и главной шахтой Гелекса. Они наконец добрались до назначенной цели. Только вот Оптимус всё равно был недоволен таким раскладом. Слишком рано Сентинел послал их захватывать часть границы десептиконского города. Они были слишком близко к городу, всего лишь в ста с небольшим хиках.       — Разверните энергетические щиты за шахтами, следите за воротами города и стеной, — отдавал чёткие приказы Прайм командирам полков. Ему давно уже нужно было быть в своём развёрнутом шатре, где бота ожидали полковники дивизий, а его мысли были далеко не здесь.       Когда командиры ушли выполнять приказы, окуляры Прайма ослепил яркий луч света. Проследив, откуда шёл раздражающий оптические сенсоры свет, Оптимус на мгновение оцепенел.       Ему это кажется. Скажите, что ему это кажется.       Уже через клик к нему подбежал взволнованный Тейлгейт.       — Оптимус, вы должны это видеть.       Взгляд сержанта не обещал ничего хорошего. Прайм и сам почти разглядел всё, что он не желал видеть.       В грудной пластине будто что-то оборвалось, рухнуло глубоко вниз и повисло тяжёлым грузом. Над входом в одну из шахт, весела разведчица, и её жёлтый корпус отражал лучи света яркими бликами. Бамблби была распята. Десептиконы любили так поступать с пленными после введения в их систему магистралей какого-либо яда. И пока тот медленно действовал, оставляя системы и механизмы с искрой без подпитки, они подвешивали пленных за манипуляторы пленных так, чтобы их плечевые сочленения под тяжестью корпусов повреждались, ломаясь и выгибаясь почти в обратную сторону.       — Снимите её, — процедил сквозь денты Прайм рядом стоящему Тейлгейту и, чувствуя, почти что слыша, как скрипят друг о друга денты, отдал приказ, полный отчаянной надежды: — вызовите Рэтчета, пусть проведёт полное обследование.       И, оставив не меньше его шокированного Тейлгейта, Оптимус, стискивая кулаки за спиной, ушёл на совещание.

***

      — Тейлгейт, расскажи как можно подробнее о том, что произошло, — попросил Рэтчет, разворачивая поле боя за актив Бамблби. Не только он, но и Прайм с маячком каким-то шестым чувством знали, что не всё ещё потеряно, что актив разведчицы ещё можно спасти.       — Я же говорил, — с жаром воскликнул Тейлгейт, — после того, как её схватили, я несколько джооров следил за дивизией, посылая сообщения об их передвижениях, и за показателями Би. Через несколько джооров, когда бой уже начался, я заметил, что показатели начали уменьшаться. Медленно, но с каждым бриймом они становились всё меньше и меньше. А потом сигнал и вовсе пропал.       Какая-то мысль отчаянно билась на задворках процесса Рэтчета. Он уже взял на анализ энергон Бамблби, поставил переливание нового и чистого энергона, который теперь насильно вливался в её магистрали, провёл полную диагностику корпуса и не обнаружил ни единого повреждения, кроме заплаты на сервоприводе.       — Сигнал её актива пропал. Пропал, и я ушёл, — понурил голову Тейлгейт. Он чувствовал себя виноватым больше всех. Бросил, не смог защитить фем, что теперь дезактивированной лежала на платформе.       По датчикам сигнал её актива пропал, но маячок всё равно передавал слабый сигнал.       — Ну конечно! — воскликнул Рэтчет. — Чтоб мне пропасть в Юникрововой пасти! — И вдруг рассмеялся от пробившей его догадки.

***

      — Прости, что она сделала? — переспросила Элита у Рэтчета.       Шокированной была не только она, но и все собравшиеся вокруг платформы, где лежала разведчица. Прайм и Джаз пришли в ремонтный шатёр сразу после того, как Рэтчет позвал их. И сейчас все они были солидарны друг с другом в мыслях о том, что поступок фем был безумным. Вынужденным, но безумным.       — Бамблби ввела «Стоячий» яд, чтобы уйти в принудительный стазис и уменьшить излучение энергона и искры, но до конца всё равно бы это не получилось сделать, поэтому она экранировала все излучения извне. Вот почему датчики Тейлгейта потеряли сигнал — они натыкались на глухую экранированную стену и просто отражались, а твой маячок, Оптимус, был вживлён внутрь камеры искры, где экранировать излучение просто невозможно.       — Рэтчет, всё это прекрасно, но скажи, Бамблби выживет? — Все эти бриймы Прайма мучил лишь один вопрос. Он взглядом сверлил военного врача, который неустанно проверял результаты анализов систем разведчицы. Даже внезапное появление Элиты так не задело Оптимуса, как вера Бамблби в то, что они придут за ней, чтобы вытащить её из того ужаса, в который она себя ввергла.       — Похоже, она была в безвыходной ситуации, — размышляла Элита, заглядывая в датапад с анализами, — множественные отказы в работе систем, повреждение электроники, критическое истощение искры, отказ в работе очищающих фильтров — видимо, фильтры пытались вывести яд из энергона, но не справились с его перегонкой, так как тот уже застыл. Праймус, и это только ради того, чтобы выжить, — ужаснулась Элита, с жалостью посмотрев на Бамблби. — Видимо, десептиконы хотели её дезактивировать, но не успели.       Оптимус от этих подробностей, которые ему ни о чём не говорили, начал терять терпение. Праймус, просто успокойте его искру, и он уйдёт отсюда и больше его не будет одолевать беспокойство, что зажало в тиски всю грудную пластину.       — Оптимус, — Рэтчет, видя, как Прайм вперил пустой взгляд в никуда, что говорило о его нетерпении, поспешил успокоить друга: — Бамблби выживет.       Прайм облегчённо провентилировал, когда понял, что его беспокойство вроде улеглось. Тут подошла Элита и положила манипулятор на грудную пластину Оптимуса. Она заглянула зелёными окулярами в его, улыбнулась и сказала так, что услышал только он:       — Не нужно волноваться о всяких разведчицах, Оптимус, таких ещё много, а твоя искра — одна. — Она отошла, склонила голову и лукаво прищурила оптику. — Не беспокойся, мы позаботимся о ней.       — Ретчет, надеюсь на тебя, — обратился Оптимус к врачу и ушёл, оставив Элиту без внимания.       Её обращение только подтверждало его мысли о ней на протяжении последних ворнов. Элита была красива, но ужасно эгоистична. На игнорирование со стороны Оптимуса она лишь возмущённо фыркнула и покинула Рэтчета, оставив его один на один с разведчицей.

***

      — Дорал бился не ради мести, Бамблби. Он верил, непоколебимо верил в то, за что сражался. И отдал он свой актив не для того, чтобы его разведчик мстил за него. Нет. Он отдал за тебя актив, чтобы ты продолжала сражаться за свободу, — гремел вокодер Прайма, доводя разведчицу до слёз.       Она забилась в угол смежной комнаты спортивного зала в глупой надежде хоть как-то скрыться от невыносимого взгляда синих окуляров.       Этот взгляд преследовал её и тогда, когда они с командой ходили в столовую. Тогда Бамблби как-то невзначай заняла место по правую руку Прайма. Тот взглянул на неё сверху вниз, и ей показалось, что в его взгляде промелькнуло удивление, но потом и одобрение.       — Дальше без геройств, — сверлили Бамблби синие глаза Прайма, когда она помогала ему с документами.       В последующие два декацикла её не покидало ощущение взгляда синих окуляр, внимательно смотрящих на неё. И каждый раз, когда она оборачивалась, она сталкивалась взглядом с Праймом. Тот несколько кликов продолжал также внимательно смотреть, а потом отворачивался и продолжал заниматься своим делом.       Именно в такие моменты искра Бамблби сжималась в комок, а сама фем терялась в смущении.       И даже в тяжелом сне её не покидали эти синие окуляры. Они застыли где-то в невесомости её подсознания, наблюдали, выжидали хоть какого-то действия с её стороны. Но все их надежды были тщетны. Сознание разведчицы не хотело возвращаться в реальность.

***

      Элита не имела ни малейшего понятия, с чего это Оптимус вдруг начал беспокоиться за какую-то разведчицу. Бамблби сама выбрала этот путь, что сулил лишь боль и дезактив.        «Сколько уже таких смельчаков полегло от манипуляторов десептиконов, пытающих отважных автоботов ради информации? Да что вообще эти разведчики знают о планах автоботов?» — раздражённо думала Элита, пока латала одного из солдат.       Командиры и вышестоящие никогда не делились своими планами с кем-то вроде разведчиков. Уж кто и был ценен в это время, так это такие как она, военные врачи. Вот надежда автоботов. Конечно, в какие-то моменты и разведчики оправдывали свою репутацию безумных солдат, готовых пойти туда, откуда они вряд ли вернутся, но в большинстве случаев всё заканчивалось плачевно. Хотя сейчас, по мнению фем, остались только самые пронырливые, живучие и смекалистые разведчики. Видимо Бамблби, которая взбудоражила Прайма, относилась к таким.       — Ну вот и всё, солдат, — лучезарно улыбнулась Элита, любуясь ровнейшим сварочным швом. — Как новенький, — подмигнув сидящему перед ней солдату, она крутанулась на кресле, убирая сварочный аппарат.       — Благодарю, — смущённо отвёл оптику автобот и, уйдя из медблока, оставил красивую, но такую недоступную для него фем. У них в дивизии давно ходили легенды о второй ученице министра Здравоохранения Ремеди — Элите. Она славилась своей непревзойдённой красотой, умом и грацией. Но при всём её великолепии она уже давно была занята. И кем занята — самим Оптимусом Праймом. Потому простым солдатам оставалось лишь издалека наблюдать за Элитой.       Такое высокое внимание к себе Элита воспринимала как должное. Всё же она была признанной красавицей и умницей, ведь по-другому и быть не могло. Особенно когда ты — часть семьи знаменитых автоботов, где мать была первой фем Кибертрона несколько ворнов подряд, а отец — Ген.директор военной компании. Она не могла занимать позицию ниже, не могла опозорить своих альф.       Наоборот, она должна была добиться большего. Большего, чем добились её альфы. Гордость и тщеславие, присущие ей, не давали опускать манипуляторы, оставаться в тени своих альф, поэтому она стала одним из лучших учеников Ремеди, поэтому ломала и изменяла себя, чтобы стать признанной красавицей Кибертрона и без дурацкого конкурса. И именно поэтому ей нужен был Прайм. У Элиты хорошая чуйка на лучших ботов. Ещё когда тот был Орионом Паксом, её что-то привлекло в нём. И она не прогадала.       И сейчас, идя по медблоку вдоль платформ с повреждёнными автоботами, Элита думала о том, что самое большое её достижение в активе отдалялось от неё. В последние встречи Прайм был не так горяч и нежен, как обычно. Теперь он обходился лишь вежливым кивком головы и парой-тройкой приветствий-вопросов. Нет, он всё так же охотно шёл с ней на разговор, и она видела, чувствовала, что ему интересно с ней общаться, но складывалось такое ощущение, что за интересом больше ничего и не стояло. Не было больше того преданного взгляда, ищущего ласки. Не было того блеска в оптике, когда он смотрел на неё.       Элита не была дурой. Поэтому сразу поняла что к чему. Оптимус охладел к ней. За столько ворнов даже не подумать о том, что их отношения могут закончиться, было бы глупо. Ещё раз: Элита — не дура. Но она и сама не могла толком сказать, любила ли она Прайма. Да, чувство гордости за то, что она обладала таким ботом, присутствовало. Чувство превосходства над всеми, когда она вышагивала рядом с ним по правый манипулятор, тоже было. Чувство чисто фемского восхищения таким массивным, высоким и сильным Праймом тоже имело место быть. Но больше ничего не было.       Может быть, Элита была виновна в том, что потеряла такой нужный ей интерес Прайма. Может, виноват был Оптимус, что так мало уделял ей времени, всё время отбывая на войне, в то время как она разъезжала по большим городам с научными докладами и презентациями, проводила время в увеселительных прогулках с красивыми ботами. А может, и одна пронырливая и живучая разведчица была всему виной.       Сейчас Бамблби пребывала в стазисе. Системы и механизмы медленно и неохотно восстанавливались. Рэтчет всё-таки сумел стабилизировать состояние фем.       «Вот что значит быть первым учеником Ремеди» — фыркнула про себя Элита, подходя к платформе разведчицы. В свете тусклых белых ламп жёлтый корпус казался блёклым, будто вслед за всеми показателями актива пропал и его насыщенный цвет. Фем была невысокой, однозначно ниже Элиты. Вот только, видимо, весь рост разведчицы ушёл в её фигуру. Широкие плечевые сегменты, большая грудная пластина, широкие бёдра, не уступающие по ширине плечевым сегментам. И всё — всё, что смогла отметить Элита, пока во все окуляры рассматривала разведчицу.       Приборы отслеживали малейшие изменения в системах и механизмах фемки. Прибор измерения уровня излучения искры показывал стрелкой значение чуть выше нижней отметки «актив», а деятельность ЦП регистрировалась на экране лишь небольшими и редкими всполохами кривой. Бамблби лежала уже третий декацикл и возвращаться явно не собиралась. Элите было действительно жаль разведчицу. В её возрасте Элита только начала учиться, только познакомилась с Праймом, тогда ещё Орионом, и вроде даже влюбилась. А что у неё? Что у этой разведчицы, кроме уродующих её корпус многочисленных швов и ломающих психику болезненных воспоминаний? Что в ней так привлекло Прайма?       Элита могла поклясться, что дело точно было не в формах разведчицы. Нет, может, это стало неким стимулом для того, чтобы приглядеться. Но что же помимо этого Оптимус разглядел в этом маленьком автоботе? Что скрывалось за деактивированными окулярами, в которые так старательно вглядывается Элита? Что скрывалось в этих редких всполохах её центрального процессора?       Чем больше Элита об этом думала, тем сильнее чувствовала злость и — неужели — ревность? За столько ворнов в ней впервые проснулось это чувство. Она зависла на пару кликов, а потом разозлилась пуще прежнего. Ей не нравилось это чувство, охватившее искру. Её всколыхнула злость на разведчицу за то, что та захватила всё внимание Прайма, а также на самого Оптимуса, что обратил это самое внимание на Бамблби. Этого Элита не могла не видеть, учитывая тот факт, что Прайм уже четыре раза за все три декацикла навещал бессознательную фемку. И смотрел так долго, так пронизывающе, будто пытался одним взглядом синих окуляр вытащить её из стазиса. Он будто всей искрой взывал её к пробуждению в те короткие бриймы, когда стоял рядом с ней. Элите казалось, что за всё время общения с Праймом она никогда не видела взгляда искренней, чем в те короткие моменты. Ей до жути, до зуда в грудной пластине хотелось знать, что же творилось в искре у Оптимуса.       Вот, что за обжигающее и удушающее чувство она испытывала все те разы. Это была ревность. Самая настоящая, всепоглощающая и сжигающая в своей обиде и злости. И сейчас, возвышаясь над разведчицей, Элитой овладела ярость. Бамблби даже будучи в стазисе крала у неё Прайма! И у Элиты была отличная возможность избавиться от неё…       «Нет-нет-нет! О Праймус…» — будто задохнувшись от ужаса пронёсшихся у неё в голове мыслей, Элита крупно вздрогнула и отпрянула от платформы. Искра больно пульсировала, а голову будто сжал стальной обруч. Как она могла так подумать о Бамблби даже при всей своей гордости и тщеславии? Уж эти два качества она в себе признавала, пусть и не собиралась что-то с ними делать. Но вот жестокостью она точно не отличалась. И что конкретного ей сделала разведчица? Правильно, ничего.       С Праймом она разберётся сама. И даже если разведчица что-то чувствовала к Оптимусу, то какая разница? Таких, как она, тысячи. Неужели Элите стоит бояться их всех? Нет, конечно. Никого лучше Элиты для Оптимуса не будет.

***

      Прайма настораживала тишина со стороны стен Гелекса. Ни обстрелов, ни каких-либо послов или сообщений. Ничего. Мегатрона будто и не волновало появление двух дивизий перед его городом. Лорд десептиконов будто чего-то ждал. А может, его излишняя самоуверенность тоже играла свою роль. Энергетический щит, окружающий город, был мощным — это правда, но вот так сидеть, ничего не делать, ждать нападения и надеяться на один-единственный купол было бы глупо.       Или Оптимус недооценивал возможности щита, или же Мегатрон знал об их плане отключить щит изнутри и атаковать. Если знал, то все замешанные в операции в Гелексе были обречены. Как и Оптимус, потому что если они проиграют, Сентинел и автоботы его не простят. А Мегатрон не мог не понимать, что дальше последует за действиями автоботов.       Наблюдая в бинокль, Оптимус в который раз видел лишь дозорных, стоящих на стене. Они раз в орн сменяли друг друга на постах, и всё. Больше ничего не происходило.       В отличие от купола Гелекса, развёрнутый щит автоботов был не таким ударопрочным, так что в случае внезапного шквального огня со стороны десептиконов их будет отделять лишь этот щит в толщину не больше двух ладоней.       Чужой заговор против себя стал казаться Оптимусу более реалистичным, чем когда бы то ни было. Попасть в такую ситуацию было сравнимо провалу. Почему десептиконы не атаковали внезапно? Зачем так рано Сентинелу понадобились координаты этой шарковой шахты?       «Может, это была ловушка?» — думал Прайм, направляясь в медблок и краем окуляра наблюдая за тем, как самые младшие солдаты до блеска начищали оружие, имеющееся у них в арсенале. Если всё это было ловушкой, то для кого? Оптимус не думал, что Верховный Прайм имел какие-то планы на простого разведчика, хотя энергия, которая скрывалась в искре Бамблби, могла бы стать стимулом для подобного предательства. Но раненую Бамблби всё ещё не забрали в штаб, а, значит, дело было не в ней.       Прайм начинал становиться настоящим параноиком.       — Ты снова здесь, Оптимус, — внезапно раздавшийся голос Рэчета заставил Оптимуса вздрогнуть. Он так углубился в свои мысли, что не заметил приближение друга. — Ты в последнее время зачистил к нам, — невзначай бросил врач, уже давно замечая за Праймом подобную странность.       Оптимус стоял спиной к платформе разведчицы, сложив манипуляторы за спиной. Это была его обычная поза, когда он о чём-то серьёзно размышлял.       — Как бы это странно ни прозвучало сейчас, — медленно начал Прайм, не оборачиваясь к врачу, — но здесь мне становится спокойнее.       Рэтчет не был удивлён. Когда он не был особо нужен в медотсеках, он незаметно для Оптимуса везде следовал за ним, поэтому мог с уверенностью заявить, что Прайм стал рассеянным: он мог слушать солдат, но не слышать, из-за чего ему приходилось постоянно переспрашивать их, чтобы понять, о чём была речь. Он стал невнимательным, каким-то дёрганым. Рэтчету иногда казалось, будто вернулся прежний Орион Пакс.       — Смотри, Оптимус, как бы это всё не переросло в зависимость, — серьёзно заметил медбот, начиная снимать показатели Бамблби с приборов активообеспечения.       — Что ты имеешь в виду? — развернулся наконец Оптимус к врачу, настороженно наблюдая за его действиями. Ему совершенно не нравилось последнее слово, произнесённое другом.       — Я наблюдал за тобой, Прайм, и то, что я наблюдаю, мне не очень нравится, — оторвавшись от датападов, Рэтчет внимательно посмотрел на Оптимуса. Тот лишь сильнее сжал кулаки за спиной. Видимо, дело совсем дрянь. — Ты стал рассеянным, беспокойным, нервным. Я заметил, что такое твоё состояние проходит после того, как ты побываешь здесь. Ты не справляешься с собственными эмоциями и чувствами, так? — Дождавшись еле заметного кивка, Рэтчет продолжил: — Так. Твоей дозой стало собственное спокойствие рядом с разведчицей, или ты просто чувствуешь вину и только нахождение здесь и осознание того, что она в активе, успокаивают тебя?       Оптимус привык полагаться на ум и логику своего друга, всё-таки он в некоторых моментах знал Прайма лучше, чем тот — себя. И в этот раз Оптимус не мог ничего возразить. И ничего не мог придумать, чтоб решить эту проблему. Да и чтобы это ни было, чувство вины или что-то иное, пока он нужен автоботам, он будет ходить сюда столько раз, чтобы успокоиться, сколько понадобиться. Главное, чтобы он мог здраво мыслить. А на чувства ему некогда обращать внимания. Была бы его воля, Оптимус отказался бы почти от всех чувств, мешающих ему служить на благо Кибертрона.       — Оптимус, если ты каждый раз будешь так реагировать, это не доведёт до добра. Тебе нужно снова взять эмоции под контроль. Если не сможешь, так и будешь зависеть от собственных угрызений совести перед всеми, кто не вернулся с заданий, — закончил Рэтчет, а через клик задумчиво добавил: — Если, конечно, твои угрызения совести не касаются только Бамблби.       Прайм был растерян. Он не ожидал таких слов от Рэтчета. Чувство вины или разведчица? Оптимус склонялся к первому. Ведь если бы не его Старший Брат, Сентинел, то она не пребывала бы в таком состоянии.       Бамблби была одной из немногих, кто смотрел на Прайма одновременно серьёзно и доверчиво, не боясь каких-либо выговоров с его стороны. Она не потакала ему, она даже не сразу проявила уважение, как, шарк возьми, все остальные. Ей пришлось сперва довериться ему, и он не торопил её. Да, она помогла ему, да, поняла его один-единственный раз и поддержала. И неужто только с этого Прайм мог что-то почувствовать?       Зависимость. Именно так Рэтчет охарактеризовал состояние Прайма и, кажется был полностью прав. Оптимус не мог сосредоточиться ни на чём, когда был вдалеке от Бамблби. Прайм не мог спокойно рассуждать и мыслить, не находясь рядом с ней. Каждый раз, когда он был рядом, то натыкался на деактивированные окуляры разведчицы и что-то его тяготило.       Но нет. Рэтчет ошибался. Это не зависимость. Это было чувство вины. Потому что с плечевых сегментов Оптимуса будто упал огромный груз и к нему наконец пришло долгожданное облегчение в тот момент, когда Бамблби наконец активировала свои невыносимо голубые окуляры.