Сияние вечных звёзд

Часть меня продолжала отвергать то, что я здесь увидел, а другая часть сдалась в безысходности. Алексей Кондратенко, из книги «Катрина: Число начала»

      После разговора с Оптимусом Дорал почувствовал, как камень упал с плечевых сегментов, но тут же на них взвалился другой. Старый друг его не обвинял, даже за самовольный уход ничего ему не сделал, хотя был вправе повести под трибунал. Да и увидеть кислую, но явно обескураженную воскрешением Дорала физиономию Прайма было более, чем просто радостно.       Однако новость о том, что его разведчица, его Бамблби, всё это время была жива, принесла как и небывалое счастье, так и огромное сожаление. Дорал ведь даже справок никаких не наводил на её счёт: просто поверил в её дезактивацию и забыл, как самый страшный кошмар.       Теперь он даже не мог ей помочь. У него не было ни полномочий, ни даже — как он с горечью подумал — желания снова лезть в эту войну. Помогать тому, кто готов оказать автоботам поддержку, — вот, на что был готов Дорал.       Посол Сарек был уважаем, но ненавидим половиной Юсса за его политическую деятельность. Именно поэтому свои навыки Дорал решил применять для защиты конкретного бота, а не ради эфемерной веры в светлое будущее. Хотя и здесь были свои минусы.       Но путь был выбран, цель определена, и Дорал не намерен был отворачиваться от них.       Ему до глубины искры было стыдно, но он ничего не мог сделать, поэтому на следующий орн он вместе с другими телохранителями и послом Сареком покинули Иакон.       Доралу оставалось только молиться Праймусу о благополучии разведчицы.

***

      Элита проснулась совершена одна и абсолютно нагая.       В прохладной комнате под тонким одеялом было неуютно, но вздрогнуть её заставило не это, а воспоминания о прошедшей ночи.       Элита всегда подозревала, что в Оптимусе было скрыто намного больше эмоций, чем он показывал и чем она замечала. Эдакая лава из чувств под слоем ответственности, долга и природной сдержанности.       Фем не воспринимала Прайма должным образом, довольствуясь лишь созданным в своей голове образом, который разительно отличался от оригинала, за что и поплатилась.       Нет, она не обвиняла себя в том, что спровоцировала его. Это Прайм набросился, а она лишь позволила…       «Именно. Позволила, когда надо было ударить в причинное место», — раздув от гнева ноздри, Элита поднялась с постели и направилась в душ.       Ни сообщения на комлинк, ни какого-то физического послания, как письмо, например, Оптимус ей не оставил. После его извинений за причинённое неудобство, — неудобство, Праймус! — он растворился в ночи и, видимо, даже не появляясь в своём кабинете, чтобы проведать её утром.       На что она надеялась? Чего вообще хотела добиться, ложась с Оптимусом в постель? То, что она растопит его сердце, заберётся в самую глубь искры после одной ночи? Нет, Элита всё же была дурой.       Настолько дурой, что после расставания решилась на коннект. Ну и кем она теперь предстала перед Праймом? Легкодоступной, легкомысленной и ветреной? Или это она сама теперь считает себя такой?       Выскользнув из кабинета Оптимуса, Элита после себя оставила лишь напоминание в виде смятой постели и письмо, оставленное на столе.       Сил, чтобы появиться перед бывшим любовником, у фем не было.

***

      «Оптимус, пишет Элита, но ты, наверно, и так это понял.       Мы оба взрослые боты, и то, что произошло ночью, было лишь разрядкой наших с тобой невысказанных чувств и эмоций. И я совру, если скажу, что эта ночь не напугала меня.       Ты впервые при мне дал волю своим эмоциям. Настоящим эмоциям. И я была потрясена тем, что до этого ты скрывал от меня…»       Читая письмо, Оптимус усмехнулся: разве не такой Прайм восхищал её? Разве не этого она ждала, смотря на Ориона Пакса, — холод снаружи и огонь внутри? И как только Орион принял на себя ответственность и роль Прайма, он начал меняться именно в этом направлении. Столь высокий пост не приветствовал горячего разума и холодного сердца, но он поддерживал в молодом мехе ясность ума и чувствительность сердца — будь мудрым, но жёстким, милосердным, но не мягкосердечным.       Вот только что-то пошло не по плану Элиты. То ли ей не понравились сбывшиеся мечты, то ли она разочаровалась в Оптимусе, когда в начале он делился с ней всеми своими страхами по поводу становления Праймом. А может, ей самой наскучили отношения в её же игре страстных любовников, но холодных товарищей.       Теперь же во всём случившимся Элита обвиняла его.       «И я была потрясена тем, что до этого ты скрывал от меня. Да, возможно, я не всегда была искренна с тобой до конца, но я всего лишь не хотела грузить тебя своими проблемами, ведь тебе и своих хватало с головой…»       «Даже обвиняя себя, ты винишь меня в том, что ты начала чувствовать вину. Браво». — Читая письмо всё дальше, Оптимус жалел, что просто не выкинул его.       «Но я всего лишь не хотела грузить тебя своими проблемами, ведь тебе и своих хватало с головой, а потому мне казалось, что лезть к тебе было эгоистично. А чтобы не бередить твои раны, я редко спрашивала о происходящем на войне. Мне казалось, что обычная жизнь в городе могла дать тебе отдых, как и разговоры о науке, которую ты так любил, о политике, на тему которой мы вели много споров в прошлом, и о наших мечтах и целях, чтобы помнить, зачем мы были вместе и за что сражался ты.       Прости мне мою трусость и что всё это я не говорю тебе лично в фейсплейт, но так я откроюсь лучше.       Я сожалею, что у нас всё так вышло. И, несмотря на разногласия, я всё ещё смею надеяться на нашу дружбу.       Ты всегда был для меня недостижимой мечтой, а потому я хотела обладать тобой, но совсем забыла, что ты не вещь, а я не та, кто достойна.       Надеюсь, у нас всё сложится хорошо.       С любовью,       Элита».       Дверь с шипением закрылась, и в кабинете Прайма автоматически опустились стальные жалюзи, закрывая окна и погружая помещение во мрак. А вместе с покинувшим кабинет Оптимусом защёлкнулся замок на ящиках в столе, где в одном из них лежало два письма.       Одно от Элиты, а другое от Прайма, которое никогда не достигнет адресата.

***

      По маленькой комнате разносился женский смех и приглушённое чмоканье. Скрип кровати, шелест одеяла. Вместе с женским смехом послышался и мужской.       — Тейлгейт, щекотно же, отпусти, — молила о пощаде Арси, пытаясь выкрутиться из цепких объятий бондмейта.       — Никогда, — полушёпотом ответил Тейлгейт, фактически не отрывая губ от плеч и ключиц девушки.       На ответ приставучего, но такого любимого мужчины, Арси ещё сильнее рассмеялась.       — Нужно уже вставать, ну прекрати. — Слабые попытки выбраться из рук парня не приносили своих плодов, у девушки не было и шанса на свободу, а потому, собрав все свои силы, она стройными ногами обхватила бёдра Тейлгейта и одним рывком перевернула их. Теперь Арси была сверху.       Не ожидав такого поворота, мужчина охнул и тупо похлопал глазами, пытаясь сообразить, что случилось. Теперь он был прижат к постели нависшей над ним возлюбленной, что сидела на его бёдрах. Вид, мягко говоря, волновал — абсолютно обнажённая Арси предстала перед ним богиней. Он вроде и видел уже каждый сантиметр её кожи, но каждый раз его искру захватывала её красота. Отросшие волосы падали девушке на плечи и обнажённую грудь, которая мягко и упруго колыхалась от малейшего движения. И синие глаза, которые лукаво взирали на него, сводили с ума.       У Тейлгейта вновь спёрло дыхание. Он точно потерял рядом с ней голову.       — Ты такая красивая, — выдохнул он и, подняв голову, вновь поцеловал в ключицу.       Почувствовав, как мужчина под ней снова был готов к любовным похождениям, Арси прыснула со смеху и подняла бровь, спрашивая:       — Я выбрала неверную тактику борьбы, да?       — Верно, дорогая, — самоуверенно улыбнулся он, втягивая Арси в тягучий поцелуй.       Примерно через джоор Арси лежала на плече Тейлгейта, пальчиком выводя на его груди узоры. Сил на то, чтобы подняться, у них не осталось. Мужчина только и мог, что обнимать девушку за плечо, удерживая её у себя под боком.       Тейлгейт готов был поклясться собственной искрой, что эта тишина была наполнена звуком напряжённо крутящихся шестерёнок в голове Арси. Та о чём-то явно задумалась, и мужчина догадывался о причине такого напряжения.       — О чём ты думаешь? — мягко спросил он, целуя любимую в макушку.       Арси тяжело вздохнула, что уже было для неё нетипично, и ответила:       — О Бамблби.       Арси не знала разведчицу даже одного ворна, но за те декациклы, что они провели вместе, Би успела запасть всем в искру. Да даже Прайм не остался равнодушным, что уж говорить о нормальных автоботах, которые не были обременены ответственностью так же, как Оптимус.       — Я, если честно, тоже иногда думаю о ней, — признался Тейлгейт, вспоминая разведчицу. — Если бы она действительно была с десептиконами, то намеренно привела бы нас в ловушку. Зачем тогда нужно было приказывать нам уходить? — Он вдруг серьёзно задумался. — Мы ведь тогда заметили армию десептиконов, так не было бы логичнее избавиться от нас, как от свидетелей, чтобы мы раньше времени не предупредили остальных?       — О том же размышляла и я. — Арси положила подбородок на грудь Тейлгейта, глядя любимому в глаза. — Допустим, в её планы не входило избавляться от автоботов напрямую, но зачем тогда все эти послания? Её видеозаписи не были похожи на то, что она вообще собиралась нас предать. Стал бы ты отправлять такие сообщения тем, с кем вскоре расстанешься и даже потом не вспомнишь?       — Не стал бы, светиться лишний раз невыгодно, — подтвердил Тейлгейт. — И как она покинула лагерь у границ Гелекса? Если на своих четырёх, то её бы заметил патруль. Если бы за ней прилетел корабль, то заметили бы вообще все. А она словно растворилась.       — Не забудь про произошедшее в Иаконе, — заметила Арси. — Город напичкан камерами слежения и датчиками. А купол и стены? Это же непреодолимый рубеж! Как она проникла в город в одиночку? Я, конечно, не сомневаюсь в профессионализме Би, но… — Скепсиса в голосе Арси было больше, чем веры в то, что разведчица в одиночку проникла в город.       — Может, Оптимус был прав и ей кто-то помог из местных? — предположил Тейлгейт. — Некоторые тоннели под городами пускай и обрушены, но там можно пробраться, особенно если ты небольшой разведчик и тебя кто-то ведёт.       — Я вообще не понимаю Прайма! — внезапно разозлилась Арси. — Заместо того, чтобы выяснить, что случилось, он просто забил!       От поднявшейся волны злости Арси села в постели, скрестив руки на груди и нахмурившись. Тейлгейт поднялся вслед за ней и обнял со спины.       — Арси, ты же знаешь, что у Оптимуса нет другого выбора. — Мужчина положил голову на плечо фем, скосив на неё взгляд. — Ему нужно думать о войне, о безопасности миллионов автоботов, о том, как не уничтожить оставшиеся на планете города, но при этом покончить с десептиконами. Как думаешь, ему самому не противно от самого себя?       — Как это, противно? — не поняла Арси, повернувшись к бондмейту.       — Член его команды, его разведчик, ни с того ни с сего взял и предал автоботов. Предал его, — вкрадчиво объяснил Тейлгейт. На самом деле, он немного понимал Прайма, он ведь тоже скрывал свои чувства. — И что прикажешь думать Оптимусу? Почему? Из-за чего? Что пошло не так и в какой момент? Думаешь, его не терзали эти мысли каждый раз, когда он смотрел ту запись из штаба автоботов?       Арси слушала и понимала, что ничего из того, что говорил Тейлгейт, она за Праймом не замечала. Неужели она была столь невнимательна?       А бондмейт всё продолжал:       — Между невозможностью выяснить правду и ярым любопытством он выбрал самое верное решение: заместо того, чтобы мучиться размышлениями, он решил забить. И я думаю, Оптимус забил только до того времени, пока либо Бамблби не заявится сама, либо до окончания войны. А сейчас у него есть задачи и поважнее, как бы это не звучало по отношению к Би.       — Считаешь, Оптимус и вправду так думает? — Арси выглядела опечаленной, и искра Тейлгейта разрывалась при виде грустных глаз любимой.       — А ты не заметила, что он стал более отстранённым с того момента, как показал нам записи с её нападения?       — Ещё более отстранённым? — удивилась Арси.       — Ты вообще интересуешься, как у Прайма дела? Он ведь такой же бот, как и мы, пускай и избран Праймусом. — Арси только неловко пожала плечами, на что Тейлгейт вздохнул. — Мы ведь в столовую всегда ходили вместе, когда Би была с нами, а сейчас он даже не выходит на тренировки.       И тут Арси поняла, что Прайм действительно перестал посещать общие тренировки и походы в столовую, хотя команда продолжала эту маленькую традицию. Арси всё это списывала на занятость Оптимуса, но ведь раньше Прайм находил время на трапезу с ними! К тому же, тренировки — это важная часть подготовки и поддержания формы всех солдат даже в военное время. Но и здесь он больше не объявлялся.       — Ты всегда был таким наблюдательным? — спросила Арси, немного поумерив пыл необоснованной злости по отношению к Прайму.       — Ну, заметить тебя было не сложно, — ухмыльнулся Тейлгейт, за что получил щелчок пальцами по лбу.       — На что это ты намекаешь?       Но их препирательство прервал звонок на комлинк.       Тейлгейт тяжело вздохнул и потянулся к прикроватной тумбочке, на которой лежал его наушник-антенна. А в след за его наушником подорвался и наушник Арси.       — Прайм собирает всех в штабе ровно через джоор, — доложил Джаз и тут же отключился.       — Отдых закончен, — печально подытожил Тейлгейт, с тоской покидая постель.

***

      Тем же вечером команда Прайма покинула Иакон, отправившись на фронт вблизи Симфура. И пока они летели, Арси, сидя рядом с бондмейтом в отсеке для пассажиров, разглядывала Прайма, стараясь подмечать изменения в его поведении.       Всё тот же твёрдый взгляд синих окуляр, уверенные приказы и ноль каких-либо искровых мук на фейсплейте. Но Арси действительно уловила то незримое изменение, о котором подсказал ей Тейлгейт: атмосфера вокруг главнокомандующего стала холоднее, чем раньше.       Да, взгляд был твёрдым, но будто деактивированным, безразличным. Будто Оптимуса уже ничто и никогда не удивит. И эта холодная отчуждённость совершенно не нравилась фем.       «Лучше бы он злился, как раньше», — подумала Арси, понимая, что больше различала злость и радость, нежели что-то более тонкое.

***

      Первым, что отметил Прайм при прибытии на фронт, — это тишину. Не было слышно ни пушек, ни прицельных ударов ракет. Один только негромкий гул дивизий.       Покинув взлётную площадку и приказав команде располагаться в казармах, Оптимус в сопровождении личного помощника Альфа Триона направился в главный шатёр, где его ожидали.       — Благодарю, Смоускрин. Можешь идти, — подняв голову от датападов, Альфа Трион проводил помощника взглядом и тут же посмотрел на бывшего ученика.       «Кто бы мог подумать, что такой стеснительный в прошлом мехлинг станет Праймом», — вновь приятно удивился Альфа Трион, отмечая, что Оптимус выглядел как никогда собранным и серьёзным.       — Пойдём-ка на воздух, — поднялся со своего места Трион, обходя стол и указывая манипулятором в сторону выхода. Оптимус послушно вышел из шатра и направился за наставником в сторону Ржавого моря. — Как ты можешь заметить, у нас полная боевая тишина. Десептиконы отступили, но не покинули фронт.       — Никаких попыток прорыва? — уточнил Прайм, наблюдая за тем, как солдаты друг за другом вытягивались по струнке смирно.       — Никаких, — кивнул старый бот, закладывая манипуляторы за спину по примеру младшего. — Нам нет резона расширять границы, а потому мы сами дальше не двинемся.       — Они копят силы для захвата Тарна, — заключил Оптимус, когда они наконец вышли из зоны командных шатров к оружейным полигонам. — Они хотят взять Иакон в кольцо, чтобы после беспрепятственно завладеть Симфуром, затем Колодцем, а после и Иаконом.       — Это логичнее всего, да.       Боты дошли до той самой высоты, за которую всего несколько декациклов назад сражались бок о бок. С неё было видно дно, которое некогда покрывали жидкости Ржавого моря — ещё в те далёкие времена, когда оно не было выкачено.       Горизонт был далёк, и Светило освещало поверхность пурпурно-синими цветами. Стоял поздний вечер. Почти сутки команда Оптимуса добиралась до фронта. Им нужно было бы отдохнуть, но дело не ждало отлагательств.       — Альфа Трион, я должен вас кое о чём попросить, — не отводя взгляда от горизонта, начал Прайм, а когда бывший учитель перевёл на него взгляд, он продолжил: — Я прошу вас остаться здесь и контролировать ситуацию. Никому, кроме вас, я теперь не могу доверять.       — А я уже было подумал, что ты хочешь сплавить меня обратно в Иакон, — хохотнул бот, положив манипулятор на плечевой сегмент Прайма.       — По правде, — чуть усмехнулся Оптимус, — я действительно планировал вас сплавить. Но по некоторым причинам я больше не могу просто воевать. И по этим же причинам должен отправиться в Тарн.       — Что-то случилось на переговорах? Ты никогда так не рвался в город, как сейчас. Или… — Альфа Трион прищурил оптику, задумавшись лишь на мгновение. — Хочешь наверстать упущенное политическое влияние?       — И это тоже, — кивнул Оптимус. — У Сентинела больше влияния и связей, что делает его удобным многим политикам. Но нужно уровнять наши шансы, если он всё же посмеет что-то выкинуть. Да и если Юсс вдруг пойдёт на попятную, нам — мне — нужно будет удержать их внимание и поддержку. А без должных связей не выйдет. Если я заручусь поддержкой политиков и мэра Тарна, то моё слово будет равно слову Сентинела. А с армией за спиной и возможностью удержать её нам удастся пережить худшее.       — Да, но помни: разлад между Праймами не должен всплыть наружу. Пускай вы и не ругались, слава Праймусу, но напряжение между вами есть. Все мы помним, во что вылилось существование сразу Тринадцати Праймов. После во все века был лишь один избранный, и твоё появление очень сильно сказалось на положении Сентинела.       — Народ разуверился, — протянул Оптимус, снова глядя на горизонт. — Но Сентинел проделал большую работу в начале войны, когда я ещё только учился. За это все всегда будут благодарны, я в том числе.       — Не позволяй благодарности затмевать разум, — одёрнул его Альфа Трион. — Суди по нынешним поступкам и тому, во что превратился автобот. Ты же не будешь жалеть преступника, который в прошлом был героем?       Оптимус на миг завис. Он почувствовал, как в нейронных сетях замкнуло цепь.       А если в прошлом преступник стал хорошим сейчас? Что делать в этом случае? И ведь не скажешь, что он заслужил право на второй шанс, иначе и бывшего героя, ставшего преступником, простят.       Или дело в том, изменился ли сам автобот? Или насколько сильно он раскаивался? Неужели Альфа Трион предсказывал предательство Сентинела Прайма, чтобы морально подготовить Оптимуса к их противостоянию?       Чего вообще добивался Альфа Трион?       Стравив разгорячённый от мыслительных процессов воздух, Оптимус только сильнее сжал кулаки за спиной. Сентинел делал всё, чтобы помочь ему. А Альфа Трион делал всё, чтобы поддержать его. Оптимус нуждался в них обоих, а потому пока позволит им думать, что их речи хоть как-то на него влияли.       Оптимусу нужна была лишь поддержка и армия большей численности, вооруженная куда лучше, чем десептиконы. Цель отнюдь не простая, но и Оптимус был Праймом. Достигать едва выполнимых задач — сама его суть.       Прайм приложит все силы, чтобы скорее покончить с войной.

***

      Она достигнет Оптимуса! Достигнет, чего бы ей это не стоило!       Страх и неуверенность внезапно отошли на задний план, оставляя только решимость и огромную силу, что поднялась из недр искры и направилась в гидравлику.       Молот стал лёгким, а убийство фем — не терзающим разум.       Сам Праймус благословил её в этот момент.

***

      Бамблби осознала себя только тогда, когда Антар попытался привести её в чувства.       Тёмные камеры, мерзкие фейсплейты десептиконов и серьёзное выражение фейса Антара, нависшего над ней.       — Разведчица, ты оффлайнишь на ходу? — в вокодере меха не было и намёка на издевательство.       Би заторможенно покачала головой.       — Тогда ты реально зависла. Я уж было хотел вызывать медбригаду.       Бамблби сидела у стены, привалившись к ней спиной. Фем чуть подтянулась, снова оглядела камеры и поняла, что не помнила ничего с момента начала боя.       — Если я в активе, — медленно проговорила Би, — значит, я победила?       — Ты так возрадовалась победе, что теперь ничего и не помнишь? — Надлинзовые щитки Антара подскочили вверх.       — Помню начало сражения, а дальше… а дальше я проснулась здесь.       На несколько бриймов между ними повисла тишина, прерываемая лишь разговорами других десептиконов, сидящих в стороне. Антар не знал, что ещё сказать, а Бамблби пыталась восстановить последовательность событий в блоках памяти. Но так ничего и не вспомнив, обратилась к напарнику:       — Это может быть шок?       — Ха, — рассмеялся тот. — Будто ты впервые убила! Ты так легко в конце подняла молот и с какой силой опустила его! У меня окуляры готовы были выпасть из пазов!       И перед окулярами Би, подобно вспышке, всплыла картина: распластанная на поверхности фем с огромными вмятинами на грудной пластине и её залитые омывателем окуляры. А после… после Бамблби абсолютно безжалостно и со всей силы, на которую она обычно не была способна, опустила острый конец молота прямо в искру соперницы.       Да, Бамблби убивала, но…       — Откуда ты знаешь?       — Каждый бой нас выводят наблюдать за соперниками, чтобы знать, с кем будем сражаться. Поздравляю, сегодня кто-то с левой стены узнал о твоих возможностях, — оскалился Антар, наблюдая за реакцией разведчицы. Та осталась бесстрастной, будто и не задавала вопроса.       — Разведчица, поднимая молот и потом забивая ту фем, ты ни разу не дрогнула, а что я вижу сейчас?       Сейчас Антар наблюдал абсолютно потерянного и сбитого с толку автобота. Именно автобота, потому что настоящий десептикон не стал бы задумываться о подобном и не терзался бы ненужными сожалениями.       И только сейчас бот отметил очень странную вещь: на тренировках Бамблби еле поднимала молот, но тот финт в конце, когда она размахивала оружием, словно игрушкой, не вязался с виденным им ранее. Да и горящие на арене голубым окуляры сейчас были заметно потухшими. Будто весь свой заряд фем истратила там.       — Знаешь, на что я сейчас надеюсь? — внезапно спросил Антар. Би наконец подняла на него окуляры, полные непонимания. — Я надеюсь, что ты понимаешь, что здесь — не война. Не та, которая ведётся на поверхности. Здесь нас загоняют под условия, заставляют убивать друг друга на радость публике и ради выживания. Они обещают свободу, и это откровенная насмешка, потому что свободы-то и нет. Если бы я знал, к чему приведёт моё служение Лорду, давно бы перешёл к вам. Но мы с тобой здесь. — Десептикон с силой ткнул пальцем в плечевой сегмент фем, тем самым усиливая вес своих слов. — Здесь мы все равны, да и наши цели тоже. Именно поэтому здесь нет места ни жалости, ни сожалениям. В Ямах действует одно правило: победит сильнейший. Поэтому выбирай, разведчица, чьи цели важнее: твои или их?       Бамблби ощутила, как по мере того, как воспоминания о прошедшем бое проматывались у неё перед окулярами, в искре поднималась всё большая волна отвращения к самой себе. Она действительно не дрогнула, когда ударила фем в первый и последующие разы. И разведчица не остановилась, пока не раскромсала камеру искры противницы.       А что самое жуткое, Бамблби была абсолютно уверенна в своей правоте. Она забыла о сожалении и сострадании. Нет, их будто стёрли из её лексикона. Из её сути. Из её искры.       Получается, когда она замахивалась молотом, то автоматически ставила свои цели и желания выше желаний и целей соперницы. Но какое право она имела убивать в бою другую фем, если они были равны?       «А до этого ты не убивала?» — сознание услужливо подкинуло противную мысль, заставляя Бамблби поморщиться.       Так и хотелось бы сказать, что война — это другое, но нет, ничего не было другим. Пусть Антар и говорил, что Яма и война — разные вещи, но разве и там, и там они не ставили собственные цели выше чужих жизней? Разве десептиконы не решили, что их активы выше остальных кибертронцев? А автоботы? Воспротивившись чужому мировоззрению, они поставили свои идеалы выше идеалов десептиконов. Так в чём же разница?       Пока разведчица размышляла в перерывах между тренировками и просмотром сражений, Антар по крайне счастливой случайности успел поучаствовать в двух боях. Отбор проходил рандомно, а потому узнать наверняка, кто будет следующим врагом, было невозможно.       Шёл второй декацикл матчей на выбывание. И чем больше Бамблби следила за тем, как десептиконы и пленённые автоботы разрывают, топчут друг друга на куски и закалывают, тем больше она погружалась в пучину отчаяния, непонимания и безумия.       На войне, даже в тех битвах, не было такого зверства и неистовства.       Или же было?       Чем больше Бамблби продолжала думать, тем больше запутывалась.